Чтение онлайн

Нарушение воскресного перемирия могло привести к отлучению агрессора от Церкви.

Дитмар улыбнулся.

— Господин Рюдигер полностью полагается на епископа Санлиса…

Рыцарь сухо произнес:

— Я бы не стал это отрицать. Но посмотрим. В худшем случае мы до завтрашнего дня простоим без дела.

Развертывание войска завершилось около полудня — пехота короля Филиппа вовремя вернулась. Однако численность пехотинцев кайзера значительно превышала количество французских солдат, в то время как количество всадников было приблизительно одинаковым с обеих сторон. Около четырех тысяч рыцарей и оруженосцев на конях противостояли друг другу, когда солнце достигло зенита. Дитмар и Рюдигер как рыцари из придворного штата короля расположились поближе к Филиппу, а следовательно, в центре войска.

— Надеюсь, что сражение дойдет до нас, — пробормотал Дитмар.

Чаще всего король оставался на заднем плане битвы, поскольку никто не решался атаковать его. В этот день напряжение, похоже, разрядилось сначала на правом фланге войска. Прежде чем король дал приказ атаковать, там началось наступление.

Рюдигер улыбнулся, узнав знамя епископа Санлиса, которое развевалось перед строем всадников, а затем послышался и звон клинков. Другие рыцари также бросились в бой.

Король с некоторым раздражением взирал на небольшое войско священника, своего подданного, которое уже захватило первых пленных. Всадник, которому выпала честь нести Орифламму, штандарт французов, пустил коня галопом.

— В бой! За Францию, за короля, за рыцарскую честь!

Французы атаковали широким фронтом, равно как и войско кайзера. Было ясно, что в этот день каждый меч прольет кровь.

— За Софию Орнемюнде! — проревел Дитмар имя своей дамы и еще раз прикоснулся к ее знаку.

И больше он ни о чем не думал и не слышал ничего, кроме бешеного топота копыт коня под собой и звона клинков.

Леонора, графиня Тулузская, подняла глаза от шитья, когда девушка, игравшая на лютне, взяла фальшивую ноту.

— Здесь должна быть нота «до», дитя мое, не «соль». Но, впрочем, очень неплохо, попробуй еще раз.

София Орнемюнде залилась румянцем и пробормотала извинение, прежде чем начать играть заново. Графиня ободряюще улыбнулась ей.

Этим утром Леонора не слишком хорошо себя чувствовала и поэтому охотней проводила время до обеда в розарии, вместо того чтобы наблюдать с девушками за упражнениями рыцарей. Как и всегда, когда выпадала возможность, София и Женевьева, ее новые придворные дамы, уклонялись от поездки к тренировочной арене, причем София серьезно относилась к предложению графини составить ей компанию. Сейчас она была прелестна, сидя возле Леоноры и упражняясь в игре на лютне. На самом деле графине все больше нравилась эта светловолосая девушка из крепости во Франконии, которую она сначала неохотно приняла. София свыклась с жизнью при дворе и не создавала никаких трудностей. Большинство придворных развлечений, за которыми дамы здесь проводили день, похоже, ей приносили удовольствие. София не слишком хорошо ездила верхом, да и соколиная охота была ей не знакома, но девушка любила животных и с усердием принималась осваивать все необходимые для этого навыки обращения с ними.

То же самое касалось и игры на лютне и сочинения стихов — дома у девушки, похоже, не было учителей, которые могли бы поставить ей очаровательный голос, но здесь она быстро научилась пению. София хорошо знала все обязанности хозяйки. Она умела считать и смыслила в кройке и шитье платьев, а также вышивке. Все это соответствовало тому, что супруг Леоноры рассказывал о жизни Софии в крепости родителей, и тому, что Леонора сама позже узнала о хозяевах Лауэнштайна. Благородный род, прекрасная крепость в богатом графстве, — но жизнь изгоев, которых никогда не посещали трубадуры и к кому никто не отправлял ровесников девушки для совместного воспитания с наследницей. Никаких придворных дам, конных прогулок и соколиных охот — и, разумеется, никакого милого рыцарского общества.

К последнему выводу Леонора пришла, наблюдая за поведением Софии, — девушка заметно робела при виде рыцарей, пыталась избегать их общества, а восхищенные взгляды юных господ и их учтивые попытки сблизиться считала проявлением похоти и навязчивостью. «Двор любви», при котором представители обоих полов вполне свободно общались друг с другом, пугал ее. София была, наверно, единственной среди воспитанниц Леоноры, которой не нужно было напоминать о необходимости постоянного присутствия компаньонки. В розарии или на ужинах в большом зале она боязливо держалась подле Леоноры, мавританки, с которой подружилась еще в Майнце, или по крайней мере Женевьевы или одной из младших девочек. С трудом верилось, что в Майнце девушка оказалась в центре скандала. Во всяком случае, Раймунд намекнул о неподобающем флирте, и иногда София мечтательно смотрела куда-то вдаль, когда трубадур особенно задушевно пел о любви.

Однако в Тулузе она вела себя лучше некуда, да и относительно видов супруга на Софию Леонора уже не беспокоилась. Хотя граф явно любовался девушкой, но, похоже, он действительно взял ее ко двору скорее ради ее отца, чем в надежде на плотские наслаждения в объятьях нежной красавицы. А что касается споров о том, кто наследник крепости во Франконии, то при дворе Тулузы мало кто этим интересовался.

Разумеется, за спиной Софии все же иногда шептались — родители других девочек быстро узнали, что новая подруга их дочерей была результатом весьма сомнительных отношений. Но, с другой стороны, граф Тулузы частенько игнорировал указания короля и Церкви, а отцы большинства девушек были его подданными. Никто из них не хотел портить отношения с Раймундом, сетуя на то, что София принята при дворе. А рыцарям было, по большому счету, все равно, кто она такая. Они ухаживали за Софией из-за ее необычайной красоты, а ее история для странствующих рыцарей была даже дополнительным стимулом. Любой из них принес бы присягу на верность Роланду Орнемюнде, если имел бы надежду получить руку наследницы и собственные владения. А богатые юные рыцари при дворе, которых ожидало более или менее крупное наследство на юге Франции, думали лишь о красоте и благонравии Софии. Если их отцы еще не присмотрели наследницу соседней крепости им в жены, они охотно примут эту умную, невероятно красивую девушку в качестве невестки — в случае, если граф окажет покровительство этому союзу.

Леонора прежде всего думала о юном Матьё де Меренге. Рыцарь не мог глаз отвести от Софии. Он ухаживал за ней по всем правилам, и Раймунд открыто поддерживал его. Леонора благосклонно отнеслась бы к ухаживаниям рыцаря за ее воспитанницей, но, к сожалению, София не отвечала взаимностью Матьё. Более того, она избегала его — похоже, Матьё неверно повел себя. София может ответить взаимностью на ухаживания рыцаря, только если он будет ласков и сдержан с ней. Однако терпеливость не была одной из сильных сторон Матьё. Чересчур самоуверенного рыцаря распирало от осознания собственной значимости, и он постоянно стремился атаковать Софию своими любезностями. Он не понимал, что таким поведением скорее внушал девушке страх, чем располагал к себе.

Между тем София снова запела и правильно сыграла мелодию. Ее красивое аристократическое лицо просияло, когда графиня похвалила ее.

— Сегодня вечером я не могу ошибиться в нотах! — горячо заявила девушка. — Ведь я пообещала господину Фламберту спеть ему песню. Вы знаете, что он сам написал ее? Для меня, сказал он…

Лицо Софии залил легкий румянец, словно в ее головке не укладывалось, что рыцарь приложил усилия и сочинил стихи для нее. У Фламберта де Монтальбана, рыцаря-альбигойца, похоже, было больше шансов завоевать благосклонность Софии, чем у господина Матьё. Впрочем, и его девушка не поощряла. Да и такой союз явно не входил в планы Раймунда и отца Софии. Несомненно, Фламберт в будущем должен стать достойным рыцарем, но Леонора была твердо убеждена, что идеям альбигойцев не суждено осуществиться. И не только потому, что Господь не защищает еретиков.

Леонора поспешно перекрестилась, сочтя ересью мысль о том, что длительная поддержка военной силой заявленного Папой крестового похода также невозможна. Впрочем Симон де Монфор, возглавлявший крестоносцев, хотя и не собрал весь цвет рыцарства Западной Европы под знамена Папы, но его войско было большим и постоянно увеличивалось, а его люди отличались бесцеремонностью. У альбигойцев же было мало воинов, да и союзников у них было не много. Леонора не поддерживала своего супруга, предоставлявшего еретикам свои отряды. Как бы мужественно они ни сражались, однажды все они погибнут. Уже сейчас общины набирали иностранных воинов для защиты городов. Когда исчерпается и эта возможность, альбигойцы потерпят поражение.

Мысль о Фламберте заставила графиню вспомнить о другой девушке, воспитывающейся при ее дворе благодаря содействию ее супруга. Женевьева де Монтальбан. Кстати, где же она? Возможно, снова где-то спряталась, склонив голову над Евангелием от Иоанна, которое она уже наверняка знала наизусть, судя по тому, что постоянно его изучала. Иногда она также брала религиозные рукописи из библиотеки графа. Раймунд поощрял это. Это была единственная услуга, которую она принимала от него, хоть он и ухаживал за ней — Леонора закусила губу, но не смогла удержаться от этого сравнения, — как влюбленный петух. Несомненно, своим появлением при дворе Женевьева была обязана благосклонности графа, причем приходилось признать, что она нисколько не поощряла его. По мнению Леоноры, это вообще было единственное положительное качество девушки. Женевьева де Монтальбан была помехой при дворе Леоноры, и не только потому, что ее супруг выглядел идиотом перед ней. Графине не нравилось ее постоянное дурное настроение, недовольство всем, чем занимались при дворе, и очевидная скука. При этом редко находился повод побранить ее. Женевьева выполняла все, что ей поручали, если это не слишком противоречило правилам ее религии. Она ничего не хотела изучать, но Леонора была вынуждена признать, что едва ли можно было придумать, чему следует научить девушку. Женевьева была образованной, она умела читать и писать, говорила по-латыни и по-гречески, словно священник, знала, как вести хозяйство и книги по нему. Музицирование и пение она считала мирскими и грешными занятиями, но если от нее требовали, она прилично играла на лютне и пела звонким голосом.