Поэт без пьедестала: Воспоминания об Иосифе Бродском
Шрифт:
...А вот другая финансовая история. Есть в Америке преступление, наказуемое строже, чем убийство. Это уклонение от уплаты налогов. Если налоговое управление – IRS – накроет, пощады не жди.
Поэтому я забеспокоилась, увидев 7 июля 1991 года в газете «Бостон Глоб» статью с интригующим названием:
Налоговое управление черкнуло несколько слов американскому поэту-лауреату.
Привожу ее дословно в собственном переводе:
Поэты, как правило, живут и работают в полной безвестности, по крайней мере в Америке. Как же случилось, что налоговое управление не знает, что Иосиф Бродский, которого они пытаются разыскать в течение нескольких недель, является национальным поэтом-лауреатом и бывшим советским диссидентом?
Так или иначе, Бродский, Троцкий или Чайковский – налоговому управлению без разницы, и оно не объясняет, почему его чиновники разыскивают поэта.
«Мы следуем нашим правилам, и со всеми обращаемся одинаково», – заявила представительница налогового управления Марти Мелес.
Мелес дала интервью журналисту по телефону, после того как газета «Спрингфилд ньюс» напечатала статью о том, что налоговые чиновники разослали соседям Бродского в Саут-Хедли письма, спрашивая, как им разыскать поэта.
Бродский, который получил в 1987 году Нобелевскую премию по литературе, был назначен в мае 1991 года новым поэтом-лауреатом Библиотеки Конгресса.
Бродскому 51 год, он родился в Ленинграде, провел 18 месяцев в трудовом лагере, после того как правительство осудило его поэзию как упадчническую. Его лишили гражданства и выдворили из страны в 1972 году. Теперь он – американский гражданин, профессор литературы в колледже Маунт-Холиок в Саут-Хедли.
Налоговая инспекторша заявила, что закон о неразглашении частной информации не позволяет ей говорить, зачем им понадобился Бродский. Она туманно намекнула, что причин может быть много: возможно, он не заполнил налоговую декларацию, возможно, недоплатил, а возможно, и переплатил. Она сказала, что, прежде чем рассылать письма соседям, они пытались до него дозвониться и послали ему несколько писем.
Его секретарь Энн Шеллберг заявила, что Бродский улетел в Лондон, где он пробудет все лето, проводя литературные чтения и участвуя в научных конференциях. Она уверена, что поэт понятия не имеет, что его разыскивают налоговые инспекторы.
На вопрос, не забыл ли Бродский заполнить налоговые декларации, Энн сказала, что вполне может быть, потому что он очень творческий и неорганизованный парень и небрежен в обращении с финансовыми бумагами... Впрочем, у него есть бухгалтер, который должен был за этим следить. Она была удивлена, что вместо того, чтобы позвонить ей, налоговые инспекторы рассылают письма его соседям. Впрочем, дать его телефон в Лондоне и имя его бухгалтера она отказалась.
В микрорайоне, где живет Бродский, знаменитый поэт хорошо известен. «Конечно, я прекрасно знаю, кто он такой, – сказал один из далеких от литературы соседей. – Я читал много его стихов...» (конец статьи).
...Слава богу, в конце концов объявился бухгалтер, связался с налоговым управлением, и проблема была решена. Суть этой проблемы осталась мне неизвестна: спрашивать Иосифа было неловко, а сам он с нами не поделился. Важно, что его репутация не пострадала.
Глава ХХ
КОВАРСТВО И ЛЮБОВЬ
На родине молодой Бродский был для многих властителем дум и душ. В Aмерике, в последние десять лет жизни, он стал для некоторых друзей также вершителем судеб. Многие полагали, что влияние его в литературном мире почти безгранично, что достаточно одного его слова, чтобы для друзей открылись в Америке двери издательств или аудитории университетов. Знакомые наивно думали, что от его телефонного звонка зависели гранты и публикации и, тем самым, «какая-никакая» карьера на Западе, а возможно – даже литературная судьба.
К сожалению, эта простодушная уверенность в его могуществе сильно преувеличена. У Бродского, как и у всякого сильного влиятельного человека, в литературном мире было много завистников и врагов. И вовсе не всегда и не все его попытки достать для кого-то грант, устроить кого-то в университет или повлиять на публикацию в американских журналах увенчивались успехом. Кроме того, он старался помочь столь большому количеству людей, что в последнее время наступила некая девальвация его рекомендаций.
Называть имена здесь не имеет смысла. Те, кому он помог, это прекрасно знают, как и те, кому он помочь не смог или... не захотел.
Каждый его поступок в этой сфере (если он становился известен) вызывал много толков, пересудов и противоречивых мнений – от полного одобрения до сурового осуждения.
Одним из самых известных эпизодов подобного рода является эпизод с романом Аксенова «Ожог».
В сухом изложении эта история выглядит следующим образом: Иосиф прочел рукопись романа «Ожог» в издательстве «Farrar, Straus & Giroux» и дал ему столь уничижительную характеристику, что роман был издательством отвергнут.
А теперь – комментарии и детали. Разные люди узнали об этой истории из разных источников (точнее, уст). Мотивы поступка Бродского также объясняются по-разному, и, соответственно, существуют противоположные мнения по поводу этой истории.
Версия, рассказанная Бродским лично мне, звучала следующим образом: «Я пришел в издательство, увидел рукопись и попросил прочесть (то есть Иосиф прочел роман по собственной инициативе, его об этом не просили. – Л. Ш.)Роман оказался говном, о чем я Роджеру и сказал» (Роджер Страус – редактор издательства и близкий друг Бродского. – Л. Ш.).
На мой вопрос, зачем он потопил Аксенова, собрата по перу и старинного своего приятеля, что, с моей точки зрения, является «некошерным» поступком, Иосиф ответил, что роман плохой и он честно сказал об этом, на что имеет полное право.
Леше Лосеву Бродский рассказал, что Роджер просил его прочесть рукопись и высказать свое о ней мнение. И поскольку роман Иосифу резко не понравился, он так и сказал. За Аксенова он не очень беспокоился, потому что был уверен, что Вася напечатает роман в другом издательстве, и тем самым «Ожог» найдет своего читателя. Бродский оказался прав. Этот эпизод не закрыл перед Аксеновым двери в другие издательства, и он много лет успешно печатался в Америке.
Но, как говорится, «всяк толковал, как умел». В окололитературных кругах высказывалось и другое мнение. Оно заключалось в том, что Бродский не хотел способствовать успехам тех, кто публиковался «в массовом масштабе» в Советском Союзе, и был там успешен и знаменит. В качестве убедительных примеров приводились имена Евтушенко и Вознесенского.
Впрочем, неприязнь Бродского к Евтушенко, как явствовало из разных интервью, даваемых Бродским, объяснялась скорее личными мотивами. Он упоминал об этом не раз, в том числе и в «Диалогах с Соломоном Волковым».
На самом деле никто наверняка не знает, какую роль сыграл Евтушенко в судьбе Бродского. И потому неизвестен и подлинный мотив выхода Бродского из Американской академии в связи с принятием в нее Евгения Александровича.
Резко отрицательное отношение Иосифа к Андрею Вознесенскому мне менее понятно. Допустим, Бродскому не нравились его стихи, но личных причин для неприязни к Андрею у Бродского не было. Разве, что общее раздражение, что Вознесенский был «официальным левым» поэтом.
Иосиф не раз запускал ядовитые шпильки в наш со Шмаковым адрес за то, что мы дружим с Вознесенским. А я, в свою очередь, пыталась объяснить ему, как достойно вел себя Андрей во многих очень непростых обстоятельствах, скольким он помог и каким верным оказался другом.
Мне хотелось, чтобы они хоть раз по-человечески поговорили, и я «подъезжала» к Иосифу, увы, безуспешно.
Тем не менее, встреча состоялась: Вознесенский побывал в гостях у Бродского на Мортон-стрит. Иосиф мне об этом рассказал лично сам, а Андрей описал этот визит в своей книжке «На виртуальном ветру».
Изложенный обоими участниками эпизод напомнил мне бессмертный фильм Куросавы «Расемон». В этом фильме четыре человека – самурай, его жена, бандит и дровосек – рассказывают об изнасиловании и убийстве, свидетелями или участниками которых они оказались. Каждый из них говорит чистую правду. И, тем не менее, все четыре версии совершенно различны.
1. РАССКАЗ БРОДСКОГО, ЗАПИСАННЫЙ МНОЮ В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ
Был я на приеме в Шведском консулате. Вокруг полно незнакомых рож. Понятия не имею, с кем здороваюсь. Вдруг кто-то протягивает руку. Я, не глядя, пожимаю, а потом смотрю... твой Вознесенский. Ну, думаю, влип, никуда не денешься. Он попросился в гости, и тут я дал слабину. На следующий день он явился, мы выпили по чашке кофе. Разговаривать абсолютно не о чем. Слава богу, на диване растянулся Миссисипи, так что потрепались о кошках.... Через полчаса он отвалил.
2. РАССКАЗ ВОЗНЕСЕНСКОГО ИЗ КНИГИ «НА ВИРТУАЛЬНОМ ВЕТРУ»
...С Бродским я не был близко знаком. Однажды он пригласил меня в белоснежную нору своей квартирки в Гринвич-Виллидж. В нем не было и тени его знаменитой заносчивости. Он был открыт, радушно гостеприимен, не без ироничной корректности.
Сам сварил мне турецкого кофе. Вспыхнув поседевшей бронзой, налил водку в узкие рюмки. Будучи сердечником, жадно курил. О чем говорили? Ну, конечно, о Мандельштаме, о том, как Ахматова любила веселое словцо. Об иронии и идеале. О гибели Империи. «Империю жалко», – усмехнулся. Мне в бок ткнулся на диване кот в ошейнике. Темный с белой грудкой.
– Как зовут? – спросил я хозяина.
– Миссисипи, – ответил. – Я считаю, что в кошачьем имени должен быть звук «с».
– А почему не СССР?
– Буква «р-р-р» мешает, – засмеялся. – А у вас есть кошка? Как зовут?
– Кус-Кус, – не утаил я. (Кус-кус – это название знаменитых арабских ресторанов во всем мире.)
Глаз поэта загорелся: «О, это поразительно. Поистине в кошке есть что-то арабское. Ночь. Полумесяц. Египет. Мистика».
Как говорил раввин из еврейского анекдота: «И ты, Шапиро, прав, и ты, Рабинович, прав».
Иногда Бродский считал нужным рассказывать и каяться в совершенно невинных, на мой взгляд, поступках. Называл он их «я скурвился», или «я дал слабину», или «прокол вышел». Зачем рассказывал – понятия не имею. То ли чтобы «проколы» были зафиксированы для вечности, то ли хотел услышать, что это и не проколы вовсе. Например, помню такой разговор:
– Людка, похоже, что я вчера скурвился.
– Каким образом?