Поэт без пьедестала: Воспоминания об Иосифе Бродском
Шрифт:
– Warum?
– Тина Браун заказала статью о Собчаке.
– Поздравляю. Высоко летаешь.
– Взлечу еще выше, если ты сделаешь мне огромное одолжение: надпишешь книжку для Собчака.
– Еще чего нехватало! С какой стати?
Пришлось объяснять, что мэр знаток и любитель поэзии и что в одном интервью он сказал, что, будучи в Америке, прочел шесть томиков Бродского.
– Он назвал тебя потрясающим поэтом милостью Божьей. Но не возносись – в этом же интервью он назвал Гену Хазанова человеком потрясающего ума.
– Получается, что я в хорошей компании, – засмеялся Иосиф. – Так зачем тебе, то есть ему, мой автограф?
– Жизненно необходимо привезти в подарок петербургскому мэру книжку с автографом от опального ленинградского поэта. Это эффектно и символично.
– А тебе-то зачем эти символы?
Пришлось признаться, что «для понта». Книжка от нобелевского лауреата Иосифа Бродского – это «Сезам, откройся». Для журналиста очень важно.
– Ну, если важно, приезжай, – пробурчал Иосиф.
Tак у меня появился подарок для Собчака: сборник «Конец прекрасной эпохи» с автографом:
Городскому голове от городского сумасшедшего.
Иосиф Бродский
В первую же встречу в Смольном я вручила Собчаку изданный «Ардисом» сборник в синем переплете. Анатолий Александрович был искренне тронут и «Сезам» открылся.
Прошло года два. Слухи о том, что Собчак лично «законтактировал» с Бродским, циркулировали давно. Он приглашал Иосифа в Питер и обещал окружить его царскими почестями: особняк на Каменном острове, личный кардиолог, встречи и приемы в его честь. Анатолий Александрович любил «блеск, и шум, и говор бала» и хотел сделать приезд нобелевского лауреата светским и культурным событием года.
Однако перспектива народного ликования Бродского не прельщала. Они с Барышниковым не раз обсуждали возможный свой приезд в Петербург, но только в качестве «частных лиц» – без официальных встреч, без помпы, без света юпитеров. Один из вариантов было приплыть на пароходе с туристской группой из Хельсинки. Туристы проводят в городе три дня и ночуют на пароходе. Такой вариант, кажется, даже визы не требует. Иосиф шутил, что для сохранения полного инкогнито он наденет парик, а Миша наклеет усы и бороду... Или наоборот: Иосиф – бороду, а Миша – парик.
В марте 1995 года Собчак приехал в Нью-Йорк. В программу его визита входила и встреча с Бродским.
Собчак остановился в «Уолдорф Астории» и пригласил Иосифа на завтрак в 9 часов утра. Бродский приехал, но потом сожалел, что согласился. Не на саму встречу – Собчак ему понравился. Похоже, его гордость была уязвлена тем, что у петербургского мэра все ланчи и обеды были расписаны для более важных встреч и для Бродского нашлось только раннее утро. «Не могу понять, – сокрушался позже Иосиф, – чего это я к нему в такую рань потащился...»
Он был очень недоволен собой и не скрывал этого, а на вопрос, правда ли Собчак наконец его уговорил, отвечал, что никакого решения пока не принял.
6 апреля Иосиф позвонил мне из Саут-Хедли и спросил, есть ли у меня координаты Собчака. Я дала его домашний телефон, факсы петербургской мэрии в Смольном и его офиса в Мариинском дворце.
Приехав через два дня в Бостон, Бродский дал мне письмо Собчаку, предложил прочесть и как можно скорее отправить в Петербург. Я попросила разрешение сделать для себя копию.
Вот это письмо.
...С сожалением ставлю Вас в известность, что мои летние планы сильно переменились и что, судя по всему, навестить родной город мне на этот раз не удастся. Простите за причиненное беспокойство и хлопоты; надеюсь, впрочем, что они незначительны.
Помимо чисто конкретных обстоятельств, мешающих осуществлению поездки в предполагавшееся время, меня от нее удерживает и ряд чисто субъективных соображений. В частности, меня коробит от перспективы оказаться объектом позитивных переживаний в массовом масштабе; подобные вещи тяжелы и в индивидуальном.
Не поймите меня неверно: я чрезвычайно признателен Вам за проявленную инициативу. Признательность эта искренняя и относящаяся лично к Вам; именно она и заставила меня принять Ваше приглашение. Но боюсь, что для осуществления этого предприятия требуются внутренние и чисто физические ресурсы, которыми я в данный момент не располагаю.
Бог даст, я появлюсь в родном городе; видимо, это неизбежно. Думаю, что лучше всего сделать это в частном порядке, не производя слишком большого шума. Можете не сомневаться, что Вы узнаете о случившемся одним из первых: я поставлю Вас в известность, возникнув на Вашем пороге.
Глава XXIII
ПОСЛЕ ДОЛГОЙ РАЗЛУКИ
Приезд в Штаты самых близких друзей юности – Наймана и Рейна в 1988 году – был для Бродского важным событием. Ведь в 1972 году, расставаясь, все трое были уверены, что навсегда. До середины восьмидесятых их встреча казалось невозможной.
В Америке Бродского окружали «западные интеллектуалы» и клубился рой новых эмигрантских приятелей и почитателей. Но по-настоящему близких людей, кроме Барышникова, Лосевых и Алешковских, у него, мне кажется, не завелось.
И очень немногих здесь он мог спросить: «А помнишь?»
С «ахматовскими сиротами» была связана вся его молодость. Никто, как они, так тонко и остро не чувствовал его и его стихи... Про Рейна, например, он говорил: «У Женюры абсолютный слух».
После шестнадцати лет разлуки Бродский в Рейне не разочаровался. Он говорил, что «с Женюрой все в порядке, как будто мы виделись с ним на прошлой неделе. Он такой же, только глуше и мудрее». На вопрос: «А внешне?» – сказал: «Конечно, постарел... но это прошло через первые пять минут».
Полгода спустя Рейн приехал снова, на этот раз с женой Надей. Мы знали, что Рейн женился, но никто из нас ее раньше не видел. Надя вспоминает, как они с Женей впервые пришли к Бродскому на Мортон-стрит. Она, естественно, волновалась – этот первый визит был чем-то вроде смотрин. Бродский, по ее словам, казался нервным и напряженным – не ожидал, что она так молода (ей только что исполнилось тридцать), и не был уверен, какой взять с ней тон.
Иосиф сразу предложил выпить, но в доме была только бутылка виски, и Надя сказала, что не пьет ничего крепче вина. Это не способствовало разрядке. Иосиф словно отгородился от нее воображаемой стеной. Они с Рейном выпили, и Бродский сказал:
– Женюра, погуляй по комнате и выбери себе подарок.
– Женька, не прогадай и возьми вещицу покрупнее, – сказала Надя.
Бродский фыркнул, стена дала трещину и рассыпалась.
Потом он показывал им Гринвич-Виллидж, и во время прогулки Надя их фотографировала.
– Оставь мне свою фотографию, – попросил Бродский.
– У меня нет ни одной, в нашей семье я – фотограф, – сказала Надя.
В книге Волкова «Диалоги...» написано:
Волков: Я хотел спросить вас об одной частности: я никогда не видел фотографии, на которой вы и Анна Андреевна были бы вместе».
Бродский: Да, такого снимка нет. Это смешно... Как раз вчера я разговаривал с одной своей приятельницей, женой довольно замечательного поэта. И сказал ей: «Дай мне твою фотографию». А она мне отвечает: «У меня нет. В этом браке – я тот, кто фотографирует» [19] .
19
Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М.: Независимая газета, 1998. С. 238.