Чтение онлайн

4

Оригинальная вариация на аннотированные списки поэтов есть у Кушнера — стихотворение «Наши поэты» (1974)[726]:

Конечно,

Баратынский схематичен.

Бесстильность Фета

всякому видна.

Блок

по-немецки втайне

педантичен.

У Анненского в трауре весна.

Цветаевская фанатична

муза.

Ахматовой высокопарен

слог.

Кузмин манерен. Пастернаку вкуса

Недостает: болтливость

— вот

порок.

Есть

вычурность

в строке у

Мандельштама.

И

Заболоцкий в сердце скуповат

.

Какое счастье — даже

панорама

Их недостатков, выстроенных в ряд!

Список (панорама) поэтов и их свойств нарративизирован лукавым отказным ходом — строится как перечень недостатков (и одного порока), но в последний момент оборачивается панегириком.

VII

1

Подобная система уравнений была в свое время отрефлектирована в пародийном «Честолюбии» Козьмы Пруткова (1854):

Дайте

силу

мне

Самсона;

Дайте мне

Сократов ум;

Дайте

легкие Клеона,

Оглашавшие форум;

Цицерона красноречье,

Ювеналовскую злость,

И

Эзопово увечье,

И

магическую трость!

Дайте

бочку Диогена;

Ганнибалов острый меч,

Что за славу Карфагена

Столько вый отсек от плеч!

Дайте мне

ступню Психеи,

Сапфы женственный стишок,

И

Аспазьины затеи,

И

Венерин поясок!

Дайте

череп

мне

Сенеки;

Дайте мне

Вергильев стих

, —

Затряслись бы человеки

От

глаголов

уст моих!

Я бы, с

мужеством Ликурга,

Озираяся кругом,

Стогны все Санкт-Петербурга

Потрясал своим стихом!

Для значения инова

Я исхитил бы из тьмы

Имя славное

Пруткова,

Имя громкое

Козьмы!

Перечисляются не просто 15 выдающихся имен, но и 15 их сигнатурных качеств/атрибутов: легкие, бочка, ступня, поясок, стишок, а также ничейные магическая трость (жезл Моисея или Аарона? посох волхва?) и сотрясающий человеков глагол (из пушкинского «Пророка»?). Но в отличие от предыдущих списков поэтов, прутковский не ограничивается читательским/критическим восхищением вчуже, а увенчан именем самого автора, которое ставит акцент на амбициозном причислении самого себя к сонму великих, а заодно и на мета-словесном регистре текста: Для значения инова Я исхитил бы из тьмы Имя славное Пруткова, Имя громкое Козьмы!

Что касается анафорического Дайте., то напрашивается догадка, не отсюда ли зачин мандельштамовского Дайте Тютчеву…?[727]

2

Желанное попадание в круг великих поэтов может подаваться очень скромно, — как, например, в стихотворении Кушнера «Мне приснилось, что все мы сидим за столом.» (1995), посвященном Олегу Чухонцеву:

Мне приснилось, что

все мы

сидим за столом,

В

полублеск

облачась, в

полумрак,

И накрыт он в саду, и бутыли с вином,

И цветы, и прохлада в обнимку с теплом,

И читает стихи

Пастернак.

С выраженьем, по-детски, старательней, чем

Это принято, чуть захмелев,

И

смеемся,

и так это нравится

всем,

Только

Лермонтов:

«Чур, — говорит, — без поэм!

Без поэм и вступления в Леф!»

А туда, где сидит

Председатель, взглянуть…

Но, свалившись на стол с лепестка,

Жук пускается в долгий по скатерти путь…

Кто-то

встал, кто-то голову клонит на грудь,

Кто-то

бедного ловит жука.

И так хочется мне посмотреть хоть разок

На

того, кто

… Но

тень

всякий раз

Заслоняет его или чей-то висок,

И последняя

ласточка

наискосок

Пронеслась, чуть не врезавшись в нас.

Названы только два собственных имени (Пастернак и Лермонтов да еще, издевательски, Леф), герой III строфы обозначен титулом Председатель, под которым более или менее прозрачно подразумевается Пушкин — автор «Пира во время чумы», а в IV строфе за совсем уже местоименным упоминанием того, кто… угадывается, благодаря ласточке, Державин. Режим загадочности навеян, конечно, мандельштамовскими ребусами и поддержан аурой сна, полублеска, полумрака и далее тени, которыми окутана эта встреча в саду (вполне в духе виртуального каталогизма).