Поэтика за чайным столом и другие разборы
Шрифт:
281
То, что речь идет именно о вспомогательной роли — постройке срубов, но не самом опускании на бадье, и нахождении топорища, но не собственно топора (или его лезвия), — соответствует инвариантному мандельштамовскому мотиву «неосновного», в частности такому его варианту, как «половинчатость, уменьшительность» [Жолковский 2005 [1979]: 67]; ср. в 1-й строке слово привкус. Ни на что большее, чем «вспомогательность», отщепенец претендовать, видимо, и не может.
282
Этот смысловой сдвиг сопровождается переходом от 6-стопного анапеста I строфы к 5-стопному в строфах II и III.
283
Об этой конформистской проблематике см.: Жолковский 2005 [1998].
284
«Диалогу о вакансии поэта» посвящен целый раздел статьи Л. М. Видгофа [Видгоф 2010 [2003]: 55–71]; с «разговора о квартире» двух поэтов начинается и рассмотрение проблемы пастернаковского «коллаборационизма» — см.: Жолковский 2011 [1991]: 298–301.
Пользуюсь случаем исправить ошибку в датировке МХД и соответствующее неверное утверждение о его хронологическом соотношении с «Ленинградом» [Там же: 331]. МХД было написано не в конце 1930 — начале 1931 г., а годом позже и опубликовано не в первой книжке «Красной нови» за 1931 г., а в первом номере «Нового мира» за 1932 г. [Пастернак 2003–2005: II, 382]. В Жолковский 2011 [1991] я не исправил свою изначальную датировку, основанную на комментарии в Пастернак 1965: 673, за что приношу читателям запоздалые извинения.
285
Топорище и срубы в устах еврея-отщепенца, желающего приникнуть к русскому чужому, сродни избе, которую в кульминации бабелев-ской «Справки» (написана в начале 1930-х гг.) рубит метафорический деревенский плотник, реализуя установку автора, тоже еврея, на завоевание места в русской литературе (см.: Жолковский 2006 [1994]: 128).
286
Об этом стихотворении и мотиве «дразнения» см.: Жолковский 2005 [1979].
287
Ронен 2002 [1994]: 51; Стратановский 1998: 217–218; Сурат 2009: 180–184; Сурат 2011.
288
Два ударных У — два ударных И — два ударных А — два ударных Е; серии Т и Р; и некоторые другие аллитерации.
289
Причудливо и само внезапное обещание помогать не столько «своим» (князьям), сколько «чужим» (татарве); см.: Капинос 2003: 75. Подобные противоречивые — «непродуманные» — скачки характерны для амбивалентной поэтики Мандельштама вообще и для его «вызывающих» текстов в частности.
290
Очерченным здесь кластером («памятник» + «договор с высшей инстанцией» + «за» + «чтобы») дискурсивный формат СМР не исчерпывается. В свете работы Капинос 2003 целостное описание этого формата должно будет интегрировать также мотивы «детских» взаимоотношений сына с отцом и братьями (как в истории Иосифа), помощника с царем (как в пушкинском «Отроке»), человека и поэта с Богом (как в «Благодарности» Лермонтова), Иисуса с Богом Отцом (как в Молении о чаше) и некоторые другие; в результате интерпретация загадочного адресата СМР обогатилась бы сакральным компонентом.
291
Впервые: Большой город. 2011. № 22 (288). 14 декабря. С. 38–40 (краткий вариант); Звезда. 2012. № 10. С. 223–234 (полный окончательный вариант). Статья отмечена российско-итальянской премией «Белла» (Верона, май 2013 г.).
За замечания и подсказки я благодарен А. Ю. Арьеву, Михаилу Безродному, Р. С. Войтеховичу, А. С. Кушнеру, Л. Г. Пановой, Ф. Б. Успенскому и Н. Ю. Чалисовой.
292
Чеховская пепельница не прошла мимо внимания Кушнера: Какая разница, Чем мы развлечены: Стихов нескладицей? Невнятицей волны? Снежком, нелепицей? Или совсем, как встарь Стеклянной пепельницей, Желтой, как янтарь? («Какая разница…», 1969).
293
Ср.: «В сознании Анненского символизм, вообще „модернизм“ встретился с <…> опытом социально-психологической литературы <…> [Э]то скрещение принесло своеобразный плод — метод, который <…> можно назвать психологическим символизмом <…> Сцепление человека <…> с окружающим миром — это исходная мысль всей поэтической системы Анненского, определяющая ее психологический символизм и ее предметную конкретность <…> Речь здесь идет о лирике, которая не оперирует прямо мыслями и чувствами лирического субъекта, но зашифровывает их кратчайшим повествованием, сценой, изображением предмета или персонажа <…> Анненский учился у французов <…> сосредоточивать лирический сюжет на одном символически трактуемом предмете <…> [У] Анненского вещь <…> вовлечена в движение. Вещи — скрипка, шарманка, будильник, испорченные часы, горящий фитиль, выдыхающийся детский шар — действуют <…> Через сюжетное движение вещей совершается <…> детализация и конкретизация <…> психологических состояний, которые в суммарной своей форме дали бы только отвлеченно-общие поэтические формулы — тоски, страха, разочарования или творческой радости <…> [Д]ля <…> Анненского специфичнее всего третий тип соотношения между вещью и человеком <…> [п]редмет не сопровождает человека и не замещает его иносказательно; оставаясь самим собой, он как бы дублирует человека» [Гинзбург 1974 [1964]: 313–328].
294
«После смерти Л. Я. ее сахарница <…> попала в дом к сыну Лены [жены Кушнера Елены Невзглядовой] — Мите и его жене Свете, а потом, после этого стихотворения, была торжественно возвращена нам с Леной <…> Тяжеленькая, продолговатая, глубокая, с двумя ангелочками, припаянными с боков, и узорными ручками, на каждой из которых можно разглядеть открытую пасть маленького дракона» (А. Кушнер, электронное письмо ко мне, 17 декабря 2011 г. — А. Ж.). Прислал Кушнер и две фотографии сахарницы, сделанные им самим.
295
Этого стихотворения касается Кушнер в своей статье о Кузмине [Кушнер 2003: 267].
296
Единственное вхождение слова сахарница, отмеченное в поэтическом подкорпусе Национального корпуса русского языка .
297
Автореминисцентно и посвящение — Л. Я. Гинзбург адресовано также стихотворение «Эти бешеные страсти…» (1972).
298
Об этой стихотворной перекличке и ее поэтическом контексте см.: Боровикова 2003.
299
«„В вагоне“ — одно из высших достижений лирического психологизма Анненского <…> Но в данном случае [вещи — ] аксессуары; подлинные же двигатели лирического сюжета — люди. Это стихотворение — образец лирической новеллистичности, удивительной по динамике подразумеваемого» [Гинзбург 1974 [1964]: 339–340].