Поэты 1820-1830-х годов. Том 2
Шрифт:
Подавляя личную обиду на Пушкина, жестоко осмеявшего его в своей эпиграмме [47] , Муравьев в письме к Погодину от 27 ноября 1827 года с восторгом отзывается об отрывке из пушкинского «Вадима» [48] . Поэма на сюжет древнерусской исторической легенды не случайно взволновала его, ибо эпоха раннего средневековья — «века рыцарства» с их кровавыми распрями, жестокостью и христианским подвижничеством — представлялась ему самым поэтическим периодом в истории России. Он записывает названия будущих трагедий: «Святополк», «Василько», «Андрей Боголюбский», «Сеча на Калке», «Марфа Посадница», «Федор Рязанский», «если он не кончен бессмертным и несчастным Грибоедовым: он мне рассказал его план в Крыму» [49] , — добавляет Муравьев, говоря о последнем замысле. Примечательно, что его драматические сочинения, так же как и лирические стихотворения, тяготели к циклизации. Из всего этого громадного цикла, для которого уже было придумано название — «Россия», закончены были только три пьесы: «Михаил Тверской» и «Георгий Московский», составившие вместе драматическую дилогию «Князья Тверские в Златой Орде» (1828–1829) [50] , а также написанная еще в 1826 году в Тульчине драма «Падение Перуна» (или «Владимир»).
47
Об этом эпизоде см. примеч. к № 92 («Надпись на статуе Аполлона»).
48
«Пушкин по документам архива М. П. Погодина». — «Литературное наследство», № 16–18, М., 1934, с. 696.
49
А. Н. Муравьев, Мои воспоминания, с. 74.
50
В печати известны лишь отрывки из нее: «Современник», 1836, т. 6, с. 376–399 и «Московский наблюдатель», 1835, июнь, кн. 2, с. 565–569.
В 1827 году Муравьев усердно трудился над трагедией «Битва при Тивериаде», посвященной теме падения Иерусалима и изгнания крестоносцев из Палестины.
Как утверждал много лет спустя А. В. Никитенко, достоинство трагедии Муравьева в том, что она раскрыла «роковую ошибку основателей Иерусалимского королевства, состоящую в перенесении в Палестину господствовавшего в Европе феодального порядка вещей… С ним возникли в стране и постоянно свирепствовали раздоры и взаимная вражда баронов и князей, погубившие наконец, несмотря на рыцарские доблести и мужество их, дело, стоившее толиких жертв» [51] .
51
А. В. Никитенко, Обозрение деятельности второго отделения императорской Академии наук за 1874 год. — «Журнал министерства народного просвещения», 1875, ч. 178, с. 98.
Та же мысль о необходимости неограниченного единовластия как условия национального благоденствия и мощи присутствует и в трагедиях Муравьева на темы отечественной истории. Здесь, как и в своих итальянских экскурсах, связанных с темой драматической судьбы гения, Муравьев предвосхищал Кукольника.
«Беспокойство, похожее на вдохновение» — это возбужденное состояние духа, в котором он находился, — скорее шло от лихорадочной жажды самоутверждения и чересчур пылкого влечения к необычному и яркому жизненному пути, нежели от чистой любви к поэзии. Любопытно, что «Битва при Тивериаде» явилась своего рода заявкой на последующую, если и не яркую, то во всяком случае необычную, роль Муравьева в русском обществе.
В декабре 1829 года Муравьев отправляется в длительное путешествие к «святым местам» — в Палестину и Египет. Паломничество это сразу же получило шумный общественный резонанс, — вероятно, оно могло быть истолковано как символический жест, намекавший на религиозную миссию России на Ближнем Востоке.
Еще во время русско-турецкой войны Муравьев в качестве дипломатического чиновника (в 1827 году он распростился с военным мундиром) находился при штабе командующего европейским фронтом И. И. Дибича. По случаю победы и захвата вершины Эмине-даг (на Балканах) он написал стихи, в которых умело польстил фельдмаршалу [52] . По просьбе автора Дибич снесся с царем и выхлопотал Муравьеву разрешение и средства на поездку.
52
Стихотворение «Эмине-даг» было анонимно напечатано в «Северной пчеле» (1829, 6 августа).
Вернувшись из полугодового странствия уже известным человеком, он поселился в Петербурге и здесь в 1832 году выпустил написанную им книгу «Путешествие ко святым местам в 1830 году», имевшую значительный успех. В том же году на сцене Александрийского театра «с царской роскошью», по выражению обозревателя «Северной пчелы» (20 октября), была поставлена «Битва при Тивериаде». Пышное оформление спектакля не спасло пьесы от провала. «Она более драматическая поэма, нежели трагедия» [53] , — писал Муравьев Жуковскому, объясняя ее неуспех на сцене. Несмотря на поощрения Жуковского и Пушкина [54] , Муравьев, сполна вкусивший горечь поражения и вызванных им насмешек, вовсе отказывается от поэтического поприща.
53
Письмо от 5 марта 1833 г. (ПД).
54
В письме к И. И. Козлову от 27 февраля 1833 г. Жуковский просил передать Муравьеву свое увещание: «Требую от Муравьева, чтоб он не обращал внимания на неудачу… он поэт в благородном смысле сего слова и писать должен» (В. А. Жуковский, Собр. соч. в четырех томах, т. 4, М.—Л., 1960, с. 600). Отрывки из пятого акта «Тивериады» были напечатаны Пушкиным в его «Современнике» (1836, т. 2, с. 141–179). По его же совету извлечение из драмы Муравьев снабдил предисловием, разъясняющим ее замысел.
С этого времени его литературные занятия получают совершенно другую направленность — церковно-религиозную. Муравьев становится религиозным публицистом, историком православной церкви. Он сближается с иерархами русской церкви, особенно с московским митрополитом Филаретом, служит в Святейшем синоде — за «обер-прокурорским столом» (1833–1842), в азиатском департаменте (1831–1832, 1842–1866), уверенно повышаясь в чинах.
С начала 30-х годов резко обрисовались наиболее неприятные черты в характере Муравьева: безмерное тщеславие, властность, педантизм, искательство.
Выставляя себя строгим поборником православия, Муравьев отличался также и в роли блюстителя церковного благочестия. «Я не раз имел случай видеть, — рассказывал современник, — какой страх он наводил на священнослужителей, провинившихся в каком-нибудь отступлении от порядка службы. Они знали, что все замеченное им будет неминуемо доведено до сведения их начальства и что оно не останется без возмездия» [55] . О недоброй славе Муравьева в широких кругах общества выразительно говорят его прозвища: фискал, ханжа, святоша, Андрей Незваный, светский архиерей.
55
Барон Б. А. Фитингоф-Шель, Мировые знаменитости. Из воспоминаний, СПб., 1899, с. 52.
Едкая характеристика Муравьева содержится в дневниках А. В. Никитенко и Ф. В. Чижова [56] и в блестящем очерке H. С. Лескова «Синодальные персоны» [57] . В письме к В. П. Боткину от 13 июня 1840 года Белинский с удовлетворением сообщает строки стихотворного памфлета на Муравьева, сочиненного Л. А. Якубовичем [58] .
Предавшись «духовному направлению», Муравьев отнюдь не чуждался рассеянной, мирской жизни. В великосветских гостиных он обыкновенно появлялся в черном жилете, с четками на левой руке, изумляя собравшихся своим колоссальным ростом.
56
См.: А. В. Никитенко, Дневник в трех томах, т. 1, М., 1955, с. 161, 165 и Ф. В. Чижов, Дневник за 1835 г., запись от 5 апреля (ГБЛ).
57
«Исторический вестник», 1881, № 11, с. 385–408.
58
См.: В. Г. Белинский, Полн. собр. соч., т. 11, М., 1956, с. 530–531.
В 1866 году, выйдя в отставку, Муравьев окончательно поселился в Киеве. Здесь он прожил до самой смерти (18 августа 1874 года).
83. ТАВРИДА
84. ЯЛТА
85. РУСАЛКИ