Чтение онлайн

Во мраке фонари бесконечные

за деревьями уныло тянутся,

между веток, от дождя набухших,

на грязь мигающий свет бросая.

О, этот свист — в нем отзвук рыдания!

Локомотив подходит. Свинцовое

небо и поздней осени утро

превращаются в огромный призрак.

Зачем эти люди закутанные

молча к темным вагонам торопятся?

Для каких скорбей, нам не известных,

или для муки тайной надежды?

Рассеянно на окрик кондуктора

билет даешь. Пред тобою, Лидия,

минувшие радости и годы

счастья — в краткие эти мгновенья.

За вереницей вагонов черною

в капюшонах железнодорожники

проходят с тусклыми фонарями,

тяжким молотом бьют по сцепкам.

Угрюмый лязг зловеще разносится;

из глубины души опечаленной,

как сдерживаемое рыдание,

неутешное слышится эхо.

Захлопывают двери, и кажется

каждый звук оскорбленьем. Насмешкою

сигнал к отходу звучит для сердца.

По стеклам — дождя ударяют струи.

Чудовище с душой металлической

дымит, шипит, тяжко дышит, огненные

глаза таращит, во тьме несется

свист, торжествующий над простором.

О любимой лицо бледно-розовое,

очи звездные, тихие! Снится мне:

чистый лоб изваяний античных

в волнах вьющихся волос склоняешь.

Трепетала жизнь в нагретом воздухе,

в сиянье лета ты улыбнулась мне,

и юное светило июня

целовало нежные ланиты.

Среди отблесков волос каштановых

ее окружали сновидения,

золотым ореолом, сияя

ярче солнца над моей любимой.

Под холодным дождем возвращаюсь я

и хотел бы смешаться с туманами;

шатаюсь, как пьяница, сомненьем

объятый — тенью и я не стал ли?

О, этих листьев безмолвной осени

бесконечное в душу падение!

Мне кажется, что один навеки

царствует ноябрь во всей вселенной.

О, если б чувства жизни рассеялись!

Не лучше ль эти тени, эти призраки?

Я хотел бы навеки истаять

в туманах безысходной печали.

Медленно снежные хлопья падают с хмурого неба,

улицы словно мертвы — гомон живущих умолк.

Криков торговцев не слышно, замер и стук экипажей,

песен веселых любви тоже нигде не слыхать.

С башни высокой плывут над городом сиплые звуки

бьющих часов — стонет мир, людям неведомый днем.

В окна стучатся крылами птицы. То — добрые духи

здесь, на примолкшей земле, ищут меня и зовут.

Скоро уже, дорогие (тише, упрямое сердце!),

в вечную тишь я сойду в тьме гробовой отдохнуть.

Аренцано! Прекрасен ты на берегах генуэзских

в круге олив безмолвных, кедров и пальм дрожащих;

прославляет в труде тебя старость, тебя украшает

юности сладкий трепет, грации светлой прелесть;

в тишине вспоминаний мгновенья надежд пролетают,

как дуновенье ветра между холмом и морем.

Рассказывает миф, что Прометей,

прах первобытный одухотворяя,

ему дал силу яростного льва:

возникший человек взревел о брани.

И краснокожий изгнанный Адам

стал первым тружеником. Но ненужным

ему на свете показался брат:

над Авелем убийца посмеялся.

Отсюда кровь, текущая в веках,

плачевная история людская —

от Парфенона до твоих колонн,

о Белый дом, твердыня Вашингтона!

С медведем на земле ведя борьбу,

замахивался троглодит дубиной,

и в мускулах и в сердце ощутив

неистовство клокочущее битвы.

И дети дикарей, ведя игру

в закатном рдяном свете, находили

среди кровавых глыб куски кремня

и заостряли их для смертной схватки.

Затем предмета образ огневой,

пройдя сквозь фосфор мозга отраженьем,

в апрельском испарении сыром

повлек их, упоенных, постепенно

из свайных хижин, из ночных пещер

в пространства. И зазеленели нивы,

когда-то скудные, на высоте,

людскою кровью щедро орошенной.

С холма, который приступом был взят,

живые устремляли взор на реки,

могучие, на гулкий океан,

на мрачные хребты: и, в изумленье,

их груди ощущали властный зов,

ум озарялся тайною далекой.

И был низринут в волны ствол сосны

нагорной, с помощью катков гранитных.

Завыли сумрачные божества,

и в хижине смех женщины раздался,

и вскоре вековечная война

помчалась по земле кобылой дикой.

Задолго до пророка, чей кривой

клинок внушил народам покоренным

единого аллаха строгий культ

и поклонение святой гробнице,

задолго до мятежного креста

пошла в столетьях тягостная распря

Европы с Азией, — и в той борьбе

и свет и жизнь для варваров блеснули.

Со дней, когда Персеполис послал

своих огнепоклонников в сраженье

с кумирами, и грянул Марафон,

как гул, в истории земных народов,

и трон Ахеменидов занял Зевс

(бог пелазгийцев, Фидия, Гомера),

и Александр прекрасный был рожден,

и Аристотель в мысли погрузился;

от лонгобарда, что промчался вскачь

в сраженьях по Ионии священной

лишь для того, чтобы отдать копье

суровому наемному солдату,

который, пересекши океан,

по новым и ужасным волнам несся,

вооруженный шпагой и щитом,

служа своей Испании державной, —

безумная, неистовая страсть

к пустыням и огромным океанам

на племена толкает племена,

с их божествами, с будущим неясным,