Поэты литбригады
Шрифт:
перепутьями чужих дорог, —
на минуту камнем станет нежность,
ты иди,
не думай обо мне…
Встречу я тебя, товарищ, тем же,
чем врага встречают на войне.
И тогда-то
сердцем, а не речью
всей России в мировом бою
за твою походку
я отвечу
так же, как отвечу за свою.
А покамест друг у друга
ты в долгу и я в долгу.
Если в жизни станет туго,
чем захочешь помогу.
Если я скажу сурово,
вдруг обижу невзначай,
ты найди суровей слово,
той же дружбой отвечай.
А сегодня утром ясным
по уставу, в свой черед,
выступаем с флагом красным
на великий фронт работ.
Сердце просится наружу,
не толчок дает — скачок.
Вместе — служба,
вместе — дружба
и матерый табачок.
1930—1932
СЛОВО МАСТЕРУ ДЖЕМСУ
Мастер Джемс,
по-своему речистый,
в отдых нам беседа — сущий дар.
Ты у нас слывешь специалистом,
ну, а я —
пока что кочегар…
Третья смена примет экскаватор,
и тогда, предчувствуя покой,
здесь присядь,
чуть-чуть сутуловатый,
угости душистым табаком.
После дня рабочего напора,
просто так,
по должности — вдвоем
этаким толковым разговором,
отдыхая, душу отведем.
Плохо, что в беседе перебои,
хоть крепка в пожатиях рука,
каждый день,
работая с тобою,
говорим на разных языках.
А причина этому простая:
только два годочка отступя,
я, по роду-племени крестьянин,
коней пас по троицким степям.
Стройка мне не обошлася даром
и, подумав прожитому вслед,
путь от пастуха до кочегара
называю первой из побед.
Помолчи же,
выслушай, как надо,
я по-русски здорово речист…
Знаю: ты пришел
из Колорадо,
сам пришел, как верный коммунист.
Знаешь ты походы безработных,
полицейских тюрем тесноту,
и сейчас в работах и заботах
ты — на самом боевом посту.
И теперь на честном коммунисте,
на тебе,
как давняя печать,
только и осталось
званье — мистер,
сказанное чаще невзначай.
Прошлое осталось для расплаты,
и, его ничуть не позабыв,
ты да я,
да друг наш экскаватор
стали точкой мировой борьбы.
И моих товарищей по росту
по ночам, на зорьке, до гудков
мучает бессонница не просто
у машин, моторов и станков.
Да и мне покамест
нет покоя,
дни коротки,
ноченьки долги, —
снится мне железо под рукою,
бьют меня по пальцам рычаги.
И прошу,
товарищ, а не мистер,
согласись, товарищ,
в час любой
обучать меня «на машиниста»,
чтобы стал я наравне с тобой.
Не беда, что говорим мы розно,
переводчик наш
поет в груди —
человек я малый, но серьезный, —
ты за мною сердцем последи.
. . . . . . . . . . . . .
Сумерки окутывают плечи,
самокрутки выкинуть пора…
Мастер Джемс,
товарищ, а не мистер,
руку жал приветливей и крепче,
чем в другие дни и вечера.
1932
ПЕСНЯ
Вечерние звезды
зажглись в поднебесье,
заря западает
за облачный дым,
когда гармонисту —
хозяину песни —
гармошка свои
открывает лады.
И песня плывет
по ковыльному следу,
мечтою — тосклива,
рыданьем — пьяна.
Про горы златые
гармоника бредит,
про полные реки
хмельного вина.
Забыл, видно, парень,