Чтение онлайн

– Слова парят, а чувства книзу гнут,

 А слов без чувств вверху не признают.

Снова роковое противостояние «верха» и «низа», борьба космических сил, разрывающих несчастного, прикованного к земле человека…

Мать настойчиво посылала к сыну Гильденстерна и Розенкранца, потом Полония. Она требовала его к себе. Его поведение, по словам Розенкранца, «повергло ее в изумление и ошеломило». Впрочем, как мы уже видели неоднократно, она на самом деле ожидала от него чего-то подобного. На встречу Гамлета с Гертрудой какие-то надежды возлагает и Полоний, видящий теперь в королеве единственного человека в Эльсиноре, способного обуздать «выходки» принца. Тайное должно, наконец, сделаться явным – вот на что нацелена Гертруда, убедившаяся в бессилии своих клевретов заставить Гамлета раскрыть причину своего поведения. Ей теперь приходится рассчитывать лишь на себя. Но заметим, она, действительно пока не понимает причину такого поведения сына.

А с чем идет Гамлет, чем думает он «на словах убить» Гертруду? – у него теперь есть неоспоримое доказательство: дядя – убийца. И это именно то, что нужно выложить перед матерью. Знает ли он сам – зачем? – Скорее всего, сознательно поставленной цели здесь нет: «сказать правду» – не слишком-то убедительная мотивировка. Ну, скажет он правду, ну, «убьет» сообщением, что она жена убийцы собственного мужа, – что дальше? У Гамлета и здесь нет никакой программы. Победа лишила его опоры. Раньше была цель – разоблачить, теперь с этим разоблачением надо что-то делать, что – он сам не знает. Но зато мстительная природа и упоение своей победой дают ему возможность сводить счеты, и этому он отдается вполне. А если учесть еще энергию, накопленную в результате того, что принц сдержал себя и не обрушил удар на молящегося короля, то понятно, что мстительная энергия, требуя выхода, удесетеряет его бешенство, направленное на мать.

Вот они встретились.

Королева начала сразу с высокой ноты, с выговора, с напоминания о своем высоком положении. Принца это только подхлестнуло, и он дает себе полную волю, оскорбляя мать. В его поведении есть что-то столь угрожающее, что Гертруда, испугавшись, вынуждена позвать на помощь. Полоний не выдержал и кликнул стражу.

Происшедшая дальше сцена крайне трудна для анализа из-за нелепого убийства Полония. Кажется даже, что Шекспиру изменило профессиональное чутье: в несколько секунд происходит масса важнейших вещей, наслаивающихся друг на друга:

– Ах, так? Тут крысы? На пари – готово.

(Протыкает ковер)

– Что ты наделал!

– Разве там 

 Стоял король?

(У Морозова: «Нет, я сам не знаю. Это король?»)

– Как ты жесток! Какое злодеянье!

– Не больше, чем убийство короля

 И обрученье с братом мужа, леди.

– Убийство короля?

– Да, леди, да.

(Откидывает ковер и обнаруживает Полония.)

Впечатление такое, что в один момент произошло как будто по крайней мере два события, наложившихся одно на другое: убийство Полония, которое невольно приковывает к себе все наше читательское (и, большей частью, зрительское) внимание, – и открытие, сделанное Гертрудой, что ее обожаемый супруг был убит, обычно полностью растворяющееся в первом. Неужели же Шекспир был так нерасчетлив? Можно ведь было как-то рассредоточить два эти события по сцене, позволив нам более внимательно воспринять их порознь...

Много мне пришлось выдержать споров со своими актерами и слабонервными зрителями (да и с самим собой – тоже), когда я пытался им (и себе) доказать и втолковать, что Шекспир абсолютно прав, что событие здесь одно: Гертруда узнала правду. Гибель же Полония, как это ни странно, как ни бесчеловечно, – всего лишь случайный эпизод, никак пока не повлиявший на ход действия. В самом деле, Гамлет ограничивается брошенным мимоходом:

– Прощай, вертлявый, глупый хлопотун!

 Тебя я спутал с кем-то поважнее.

 Ты видишь, суетливость не к добру.

И все! Он даже не слишком расстроен, что убитый оказался не Клавдием. Королева же так ошеломлена открытием истинной причины гибели своего первого мужа, что вообще не проронила ни одного слова об убитом советнике. Мать и сын станут выяснять свои отношения над трупом старика так, как будто его здесь и нет. – Страшно? Не гуманно? – Может быть. Но это правда. Так написано Шекспиром. И любые попытки доказать, что гибель Полония произвела хоть какое-то впечатление на венценосных – не состоятельны, ибо они искажают суть сцены. Действительно! Произошло несчастье, убит человек, виновный только в том, что, выполняя распоряжение той же Гертруды, оказался за ковром и, пытаясь выручить ее, позвал стражу. Этот, обезумевший от любви к несчастной своей дочери, старик, совавшийся везде, лишь бы оградить ее от беды, пал жертвой борьбы власть имущих, а те, привыкшие распоряжаться чужими жизнями, и не обратили внимания, что раздавили человека. Как блистательно по жестокости переведено Морозовым: «Прими свою судьбу. Ты видишь опасно вмешиваться в чужие дела». Та же логика, что потом с Гильденстерном и Розенкранцем: «Подчиненный. Не суйся между старшими в момент, когда они друг с другом сводят счеты». Нет, не приукрашивал Шекспир нравственный облик лиц, наделенных властью: все они – монстры, и психология у них (при всех ее сложностях и противоречиях) – соответствующая. Без этого малоприятного обстоятельства не понять содержание трагедии.

Значит, мы пока можем рассматривать все происшедшее между матерью и сыном так, как будто здесь нет убитого Полония, нет трупа, лежавшего посреди спальни Гертруды в луже крови. Действительно, сцену совершенно спокойно можно прочесть, полностью минуя факт убийства Полония:

– Что ты задумал?...

……………………

– Не больше, чем убийство короля

 И обрученье с братом мужа, леди.

– Убийство короля!

– Да, леди, да.

……………………

А вы садитесь. Рук ломать не надо.

Я сердце вам сломаю... и т.д.

 – Что же произошло, когда королева узнала ужасную для нее правду?

 – Как всякий человек, получивший страшное известие, она сначала пытается его опровергнуть, пытается еще как-то сопротивляться тому, что уже стало реальностью для разума, но с чем никак не может примириться чувство. Эта ее попытка оградить себя: «Что я такого сделала, что ты так груб со мной?» (довольно нелепо, с нормальной точки зрения, говорить сейчас с убийцей о вежливости!) – вызывает бурю в Гамлете, бурю, совершенно невозможную, если бы на него произвело глубокое впечатление совершенное им только что преступление. Принц разражается целым потоком сентенций, неожиданно проявляя себя рьяным поборником морали и религиозной догматики: 

– Вы совершили то,

Что обездушивает соглашенья

И делает пустым набором слов

Обряды церкви. Небеса краснеют

И своды мира, хмурясь, смотрят вниз,

Как в судный день, чуть вспомнят ваш поступок.

Цену формальной обрядности и отношение к ее соблюдению Шекспира мы узнаем позже, на похоронах Офелии. Сама же проповедь Гамлета не слишком убедительна не только по причине ее неожиданности для характера принца, но и потому, что произносится она человеком, только что совершившим убийство. При этом сын выбалтывает абсолютно все тайны, те самые, которые до сих пор он столь тщательно скрывал. Гертруда пытается еще сделать вид, что ничего не понимает, пытается сохранить видимость оскорбленного достоинства:

– Нельзя ль узнать, в чем дела существо,

 К которому так громко предисловье?

Но от истины уже никуда не укроешься, не остановить этот поток обвинений и проклятий. На сломленную Гертруду слова сына производят, очевидно, сильное впечатление, особенно, когда принц заговорил о роли дьявольских сил в ее судьбе:

– Так какой же дьявол

Средь бела дня вас в жмурки обыграл?

………………

Стыдливость, где ты? Искуситель-бес!

Когда так властны страсти над вдовою,

Как требовать от девушек стыда? 

Этот поток красноречия, в котором аргументы «верха» и «низа» играют самую существенную роль, прерывается Призраком, чье явление, как и при первой встрече, заставляет Гамлета обратиться к помощи небесных сил: «Под ваши крылья, ангелы небес!»

При появлении Тени, принц, который сейчас, казалось бы, находится в апогее деятельности, весь охвачен страстным желанием заставить мать раскаяться, и уже достиг в этом успеха, – почему-то сникает и лепечет, как провинившийся школяр: