Чтение онлайн

– А сам он где?

– За дверью, государь.

 Впредь до распоряженья – под надзором.

– Ну что ж, введите принца.

– И совсем пустил петуха Розенкранц, захлебываясь от хамского счастья, что он сейчас распоряжается жизнью высокорожденной особы:

– Гильденстерн!

 Введите принца.

Столь же счастливый Гильденстерн вталкивает в зал Гамлета, швыряет его к ногам короля.

Начинается допрос, не имеющий для обеих сторон никакого реального смысла: Клавдий уже все решил, Гамлет – все проиграл. И именно эта бессмысленность происходящей акции позволяет выявиться истинным намерениям ее участников. Гамлет, корчась на полу, вновь прикидывается безумным, несет нахальную околесицу про ужин, на котором едят Полония, про червя – «единственный столп всякого истинного порядка». Здесь вдруг прорывается тема, видимо, больная для принца: «Возьмете ли толстяка-короля или худобу-горемыку – это только два блюда к столу, два кушанья, а суть одна». – Вот как неожиданно откликнулось, гвоздем засевшее в его сознании: «нищие реальны, а монархи и раздутые герои – тени нищих»! – Если раньше такое сравнение было для него кощунственно, оскорбительно и невероятно, то сейчас оно приобрело совсем другой смысл. Сейчас провал бунта сделал его самого нищим, и потому, уже с позиции нищего, он сам уравнивает себя с королем:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего, кроме того, что король может совершать круговые объезды по кишкам нищего.

Смысл этой аллегории очевиден: королем я не стал, героя из меня не получилось, но все равно я еще рассчитываю «вытащить рыбу на червяка пообедавшего королем, и пообедать рыбой, которая проглотила этого червяка». Цель, к которой по видимости стремился до сих пор принц, не только исчерпала себя, не только рассыпалась в прах, но и обнаружила свою призрачность. Но желания-то остались, остался этот загадочный психологический мотив, который направляет всю деятельность Гамлета, бросая его из одной крайности в другую. И именно этот эмоциональный, необъяснимый для самого Гамлета мотив заставляет сейчас его пытаться одержать над Клавдием – пусть иллюзорную – победу. Он издевается над королем, грозит ему, провоцирует на срыв. Но интересно, что при этом Гамлет не использует свой главный козырь: казалось бы сейчас самое время публично разоблачить Клавдия, объявить его братоубийцей. Почему-то Гамлет не делает этого. Неужели он все еще так держится за жизнь, неужели так боится смерти, что, надеясь на снисхождение короля, как бы вступает с ним в неявный сговор, – в обмен на свою жизнь берет обязательство неразглашения тайны? Но так ли это?

– Еще сейчас поверженный принц имеет реальный шанс выиграть видимую борьбу с Клавдием. Назвал бы он вещи своими именами, объяснил бы свою ошибку с Полонием, обвинил бы Клавдия в незаконном захвате престола и, быть может, произошел бы переворот. Но, удивительное дело, – переворот этот Гамлету теперь уже настолько не нужен, что он предпочитает и не пытаться свергнуть короля. Как ни странно, он почти рад, что проиграл, он теперь как бы свободен от обязательств перед Призраком (тот уже больше ни разу не появится в трагедии). Агрессивность Гамлета по отношению к Клавдию свидетельствует скорее о готовности принять кару, чем о желании ее избежать. Значит, молчание его о самом главном вызвано отнюдь не желанием сохранить жизнь. Более того, правду о гибели своего отца Гамлет публично не обнародует никогда. Почему? – Ответ можно попытаться ощутить, только поставив себя на место принца, надев на себя его оболочку, почувствовав в себе зерно его характера... Мне кажется, я понимаю в чем тут дело. Логика ощущений примерно такова: вот я проиграл, меня предали все – и Горацио, и мать. Где Бернардо и Марцелл не известно, скорее всего убиты или заточены. (В нашем спектакле появлению Розенкранца с известием об аресте Гамлета предшествовал шум драки за сценой, из чего зрителю было понятно, что сподвижники принца оставили его одного не по доброй воле.) И вот я встречаюсь с дядей лицом к лицу. Сейчас мне хочется одного: чтобы все кончилось как можно скорее. Но положение поверженного так унизительно, инерция бунта и упоения властью так сильна, что умереть покорно или, более того, покаянно – нет мочи. А потому – я буду грозить королю в бессильной злобе, буду ерничать и глумиться над памятью об убитом мною Полонии, буду выводить дядю из себя и в саморазрушительном порыве буду торопить свой финал. Последний вызов – окончательное признание в совершенном преступлении, когда Гамлет, давая в руки противника все улики, называет место, где спрятан труп.

Клавдий, отправив кого-то из свиты на поиски тела Полония, произносит свой приговор принцу. Здесь у Пастернака ошибка: он пишет в ремарке: «Свитские уходят», получается, что Клавдий остался с племянником в присутствии лишь Гильденстерна и Розенкранца. Тогда весь его текст: «Кровавая проделка эта, Гамлет…» – становится бессмыслицей, как и бессмысленным становится поведение принца, узнавшего о своей отправке в Англию. Прав, скорее, Морозов: «Несколько человек из свиты уходят». Конечно, расставание дяди и племянника написано Шекспиром так, что их поведение свидетельствует о присутствии посторонних наблюдателей (Розенкранц и Гильденстерн настолько уже окунулись в их взаимоотношения, что они не в счет).

Вот прозвучало: «в Англию», как подарок, как возвращение к жизни, с которой уже простился.

– «Как в Англию?» – изумляется Гамлет, секунду назад готовый принять по крайней мере тюремное заключение. Еще больше должны опешить Гильденстерн и Розенкранц – они же не слышали обоснования Клавдием этого решения: в это время они арестовывали принца. Им-то казалось, что убийство Полония и приказ короля привести Гамлета на допрос означают отмену поездки в Англию! Для них «Англия» – удар, ведь только что, в расчете на скорую расправу, они позволили себе столь непочтительное обращение с бывшим приятелем. Как же теперь им выкрутиться из создавшейся ситуации? Впрочем, короля это не заботит совершенно, и он отправляет молодых людей следом за Гамлетом, отдав им то самое роковое письмо («Прощайте. Все изложено в письме. Что требуется делом...»), где предрешена судьба Гамлета.

А что значит этот странный диалог?

– Прекрасно.

– Так ты б сказал, знай наши мысли ты.

– Я вижу херувима, знающего их. – Ну что ж, в Анг- лию так в Англию! Прощайте, дорогая матушка.

– Дорогой отец, хочешь ты сказать, Гамлет?

– Нет – мать. Отец и мать – муж и жена, а муж и жена – это плоть едина. Значит, все равно: прощайте, матушка. – Итак, в Англию, вот оно что.

Обратим внимание, что в этой странной сцене принц упоминает Небо (– «Где Полоний? – На небе. Пошлите посмотреть».) и Небесные силы ( «Я вижу херувима...») – исключительно в ироническом смысле.

Кроме того, в этой сцене скрыто еще одно подтверждение правильности нашей догадки, что предыдущая встреча Гамлета с матерью не могла кончиться так, как это происходит в ныне существующем варианте текста. Ведь если принц расстался с Гертрудой, доверив ей свои предположения о грозящих ему в путешествии опасностях, перенесение сейчас на короля своих отношений с матерью, по меньшей мере – странно. Другое дело, если в сценах ареста и допроса принц узнает новые для себя вещи: в первой, что он предан матерью, моментально донесшей королю о совершенном злодеянии, а во второй – о том, что этот донос имел такие сравнительно незначительные последствия. Тогда весь этот диалог обретает совершенно конкретный смысл: во-первых, я знаю, кто меня продал, отсюда, «муж и жена – это плоть едина», во-вторых, «прощайте, матушка» – ну и баба же ты, дядюшка. И тут только может родиться у принца эта пронзительная догадка про готовящуюся ему ловушку: «Итак, в Англию, вот оно что...»

Гамлет ушел. Следом за ним, получив письмо к английскому королю, отправились Гильденстерн и Розенкранц. Все остальные придворные без слов и без соблюдения приличий разбредаются кто куда. Они поняли: король проявил преступную слабость, не наказав должным образом преступного племянника. Они чувствует, что с этого момента опять в Дании начнется развал. Клавдий сейчас проиграл все, он потерял поддержку придворных. Но это пока до него не дошло, он слишком потрясен происшедшим, чтобы анализировать ситуацию. Его мольба, обращенная к Англии, скорее похожа на попытку заглушить голос собственной совести, чем на выражение кровожадных намерений.

Вот, наконец, на сцене тот, о ком говорилось так много, но кого воочию нам дано увидеть только теперь, – принц Фортинбрас, ведущий свое войско на несчастную Польшу. В его диалоге с капитаном, отправленным на прием к Клавдию, есть только один примечательный момент:

– Прибавьте,

Что если бы явилась в нас нужда,

Мы тут как тут по первому желанью.

Здесь Пастернак острее других переводчиков и потому, как мне кажется, ближе всех к истине. Действительно, Фортинбрас ничуть не оставил мечты о завоевании Дании. Он носом чует, что в стране неблагополучно, а потому готов в любой момент предоставить свое войско в распоряжение того же Клавдия (если тому придется туго), чтобы под предлогом дружественной помощи (раз по-другому нельзя), застрять в Дании и практически оккупировать ее. И Польшу-то он выбрал объектом нападения потому только, что географическое ее положение позволяет вести военные действия вблизи границ вожделенной Дании. (Как это все знакомо и похоже на дела сегодняшние! Механизм агрессии во все времена был один и тот же, сюжет этот отработан многими поколениями захватчиков чужих земель).

Фортинбрас уходит дальше с отрядом. Капитан остается. Он не слишком спешит, для него эта миссия – весьма обременительное поручение. Надо будет заниматься чем-то скучным, изображать вежливость...

А тут еще какой-то датчанин пристал с расспросами: «Чье это войско?» – С недоумением и презрением смотрит норвежец на странного человека, удивляющегося тому, что можно воевать просто так, ради

И вот, отослав своих спутников, ставших такими робкими и осторожными, Гамлет остается один. Последний раз мы видим его в одиночестве, если можно считать уединившимся человека, перед которым все идет и идет многотысячное войско, гремя оружием и барабанами, поднимая пыль сапогами.

Мысль принца бьется с невероятным напряжением. Кажется, вот сейчас он откроет наконец-то для себя (а значит – и для нас!) истину о себе, откроет нечто, благодаря чему станет возможно постичь тайну его характера. Ах, какой это замечательный монолог! И как он почему-то всегда тускнеет рядом с другими. А ведь это последний в трагедии монолог Гамлета.

 – Что значит человек,

 Когда его заветные желанья –

 Еда да сон? Животное – и всё.

– Ну, ну! Может быть, сейчас он скажет, наконец, каково должно быть заветное желание человека, его, Гамлета, желание?! Тем более, что речь идет о Божественном предназначении: