Погожочная яма
Шрифт:
Отчего же так? Или народ российский носит в себе некий особый генезис и столь охоч до всевозможных причуд и острых ощущений, что и хлебом его не корми, а дай только посидеть в застенках — оттуда ж его и калачом не выманишь… А может, есть все-таки иные, нешуточные причины, более основательные и глубокие — экономические, правовые, социальные, наконец, которые возникли не враз, а годами, десятилетиями копились и зрели. Одно ясно: причины — системные. Стало быть, и бороться с ними нужно системно, последовательно, а не абы как, спустя рукава, от случая к случаю, как это делается у нас… и только у нас, к сожалению.
Два года работы в комиссии позволили, что называется, вплотную приблизиться к этой болезненной, жгучей проблеме и «подсмотреть» немало печальных явлений. Это и «молодеющая» год от года преступность — средний возраст нынешних заключенных (по крайней мере, тех, которые обращались в комиссию с ходатайствами о помиловании) 20–25 лет, не более. Добавьте к тому несовершеннолетних «колонистов», коих в России на сто тысяч населения — 17 человек. Немного? Но по тем же европейским меркам — более чем где-либо на континенте. Первенство удручающее!
И еще: почти треть нынешних заключенных больны туберкулезом, привнесенным отнюдь не с воли, а, как говорится, «домашним», приобретенным уже здесь, в местах не столь отдаленных.
Такова статистика. И еще: мне, человеку сугубо штатскому и юридически малосведущему, иные судебные решения (далеко не единичные) кажутся, мягко говоря, странными, неадекватность которых вызывает некую оторопь, а то и душевный протест. И дело тут, видимо, не только и не столько в моих альтруистских наклонностях — слишком разительны факты.
Вот передо мною два «дела», две папочки, будто вобравшие в себя всю горечь и боль человеческого несовершенства. Открываю первую из них и внимательно перелистываю. А суть такова. Вадиму Н. двадцать один год. Ранее не судим. До ареста учился в лесном техникуме. Родители — медики, авторитетные, уважаемые люди. Да и Вадим старался держать семейную «марку», не давал повода краснеть за себя. Учился ровно, хотя и не хватал звезд с неба, был компанейским, отзывчивым парнем; никаких аморальных, а тем более криминальных выходок раньше не замечалось и не числилось за ним — словом, парень как парень, вполне нормальный и предсказуемый, как отмечалось в характеристике.
И вдруг как гром с ясного неба — Вадим Н. арестован! Шок, недоумение. Как, почему, что случилось? А случилось непредсказуемое, к чему и сам Вадим, похоже, не был готов.
Однажды стылым декабрьским вечером (как раз в канун всенародного праздника — Дня Конституции) зашли они с другом в некую забегаловку, выпили «для сугрева» и, слегка захорошев, отправились, что называется, искать приключений. А кто ищет — найдет.
Скоро вечерний морозец выстудил хмель, захотелось еще подогреться, а денег — тю-тю. Что делать? Хотели зайти в общежитие к знакомым девчонкам, у них можно перехватить… Но тут и подвернулся тот парень. Вадим остановил его и предложил составить компанию. Парень вежливо отказался. И двинулся было дальше. Но Вадим ухватил его за воротник: «Постой! Одолжи на бутылку». Парень сказал, что денег у него нет. И тогда они силком увлекли его в затемненный проулок и прижали к глухой стене дома. Вадим для острастки и складень достал: «Ну, хватит отнекиваться. Выгружай бабки!»
Парень взмолился: «Ребята, я же не вру, нет у меня на бутылку… всего восемь рублей. Да вы хоть топором рубите, а больше нет» — и вывернул карман, достав из него всю мелочь и пересыпав в ладонь Вадима. «Ты, что ли, студент? — усмехнулся тот. — С такой мелочью ходишь… — увидел в руке парня перчатки, вырвал без всякого противления, куражливо упредив: — Теперь буду я греться. А ты гуляй, гуляй, коли такой неимущий…»
И этак мирненько разошлись — парень в одну сторону, они в другую. Казалось, инцидент был исчерпан. Однако минут через пять услышали за спиной шаги и чей-то властный оклик: «Эй, голубчики, притормозите!» Оглянулись — и опешили, увидев того же парня, только что ими ограбленного, а рядом с ним довольно внушительного вида и решительно настроенных оперативников. «Когда же он успел доложить?» — удивился не без тревоги Вадим. И, протрезвев окончательно, понял, что врюхались они по уши, что дело — швах; и не столь испугался, сколь растерялся, не найдя ничего лучшего, как снять злополучные перчатки и бросить на тротуар, в сторону подходившего парня с оперативниками: «На, возьми свои грелки, мне они не нужны… — и шепнул другу: — Бежим!»
Но бежать было уже поздно.
Вторая история гораздо серьезнее и мрачнее. И сам осужденный — не чета этим наивным «романтикам», сопливым мальчишкам, во всяком случае, Михайлов (фамилия изменена) никогда бы не опустился до восьми рублей — тут все круче замешано, и не рубли, а тысячи и тысячи зелененьких, будь они трижды прокляты, застили свет… помутили в последний момент и разум, толкнув человека на преступление…
Михайлову сорок лет. Человек он деловой, обстоятельный и достаточно образованный. До ареста возглавлял довольно солидное предприятие, ворочал, можно сказать, делами нешуточными… А начиналась эта история спокойно, при полном согласии обеих сторон: речь шла о регистрации импортных автомобилей, не прошедших таможенного оформления, стало быть, подложным путем, или, как сказано в приговоре, «легализацией нерастаможенных машин».
Доводкой же всей этой операции до полного, так сказать, ажура занимался некто Изосимов (фамилия изменена), человек, близкий к тем кругам, где и вершились, прокручивались эти дела, профессионал, работавший чисто, без сучка и задоринки, прямо-таки ювелир высшей пробы. И Михайлов, естественно, за него держался — дока незаменимый. Хотя и «дока» загодя предупредил Михайлова: счетчик работает! А когда истекло обусловленное время — сумма набежала кругленькая, о чем Изосимов и предупредил своего «работодателя». Михайлов молча кивнул, как бы соглашаясь, да, да, мол, долг платежом красен — однако сумма показалась завышенной. Вот уж поистине собственническая психология: берешь чужие, отдавать же приходится свои. Изосимов разгадал колебания гендиректора и предложил иной вариант. «Знаю, скоро ты получаешь новые машины, — закинул удочку. — А у меня такая рухлядь, пора на свалку… Улавливаешь мою мысль?»
Михайлов уловил, поговорили затем открыто — и торг состоялся. Сошлись на «тойоте». Однако время шло, а Михайлов помалкивал — иначе говоря, не вез и не тянул… вернее, тянул, ссылаясь на разные причины. Изосимов же все чаще и настойчивее напоминал о себе, ясно давая понять, что от своего он не отступит; надеяться на какие-то уступки с его стороны тоже не приходилось — не тот человек. И Михайлов решает наконец поставить в этом деле точку. «Все, — говорит он своему пособнику, — завтра едем в Новосибирск, машины там…» Изосимов удивился, почему там, а не здесь, но потом рукой махнул, дескать, в общем-то ему без разницы, где ее получать… Сели в михайловскую «тойоту» и поехали.
Погода стояла прекрасная. Солнечно, тихо, осенняя благодать. Изосимов был в приподнятом настроении, много шутил, анекдоты рассказывал. Михайлов вел машину и все больше помалкивал. Изосимов поинтересовался, между прочим, какого цвета его машина. «Да там их две; — помедлив, сказал Михайлов, — одна черная, а другая, кажется, цвета «мокрый асфальт»… На выбор». Изосимов засмеялся: «Годится! Беру «мокрый асфальт», не возражаешь?» Михайлов кивнул отстраненно: «Мокрый так мокрый… Сам выбираешь».
Проехали еще километров пять, не проронив больше ни слова. И где-то по дороге, между поселком Казачьим и Озерками, Михайлов незаметно достал пистолет и разрядил его в бывшего своего пособника, полагая, наверное, что иного выхода нет, а так — все будет шито-крыто, как говаривал сам Изосимов. Но шила в мешке не утаишь.
Вскоре Михайлов был арестован и полностью изобличен в умышленной расправе над тем, кому задолжал по «счетчику»… Расправа жестокая. Казалось, и приговор последует суровый. Но суд оказался на удивление снисходительным. Возможно, сыграли роль некие смягчающие обстоятельства, какие-то очень тонкие, простому глазу и незаметные, а лишь суду понятные нюансы, мотивы, позволившие ограничиться шестью годами лишения свободы бывшего генерального директора некоего ЗАО…
А вот к Вадиму Н., столь дерзко и разбойно, по определению суда, напавшему на Сергея Ч. (назовем так потерпевшего) и отнявшему у него 8 рублей, Фемида оказалась менее благосклонной и отвесила ему 7 лет. Замечаете разницу? Шесть лет за умышленное убийство, не считая «легализации нерастаможенных машин, и семь за… Неужто весы правосудия, символ справедливости и беспристрастия, качнулись не в ту сторону? Либо и вовсе «развинтились» и перепутали всякую тяжесть… Увы! Такие вот судебные «казусы» — и становится от них как-то не по себе.