Погожочная яма
Шрифт:
«Шатается земля, как пьяный, качается, как колыбель, — сочувственно говорит библейский Исайя, — и беззаконие ее тяготеет на ней…» — это он о Земле, но ведь «беззаконие тяготеет на ней» по воле и прихоти человеческой.
Приговор Вадиму Н. был столь суров и непонятен, что немало смутил и возмутил даже потерпевшего — и Сергей Ч. написал заявление в краевой суд. «Нет, с таким приговором районного суда я не согласен, — не скрывал он своего удивления. — Конечно, Вадим Н. и его друг Николай К. совершили поступок низкий, бесчестный, но они чистосердечно раскаялись, попросили прощения, к тому же никакого физического (они и пальцем не тронули меня) и материального ущерба не нанесли, а что касается моральной стороны, думаю, для них и условного наказания было бы достаточно, о чем я и прошу».
Краевая коллегия лишь частично удовлетворила просьбу потерпевшей стороны, отменив приговор районного суда и снизив срок до 5 лет. «Остаток» получился тоже довольно весомый! Но таково решение суда — и не будем его обсуждать.
А вот о том, как отнеслась к «делу» Вадима Н. краевая комиссия по вопросам помилования, когда оно, это «дело», спустя год и два месяца после всего случившегося легло на ее стол, сказать необходимо — и я это делаю с удовольствием. И говорю твердо: комиссия отнеслась к судьбе этого парня внимательно, глубоко разобравшись во всех нюансах, и решение приняла единогласно: помиловать. Однако история тем не закончилась. Ждали, что скажет Москва. Последнее слово — за президентом.
И вот наконец ответ: президент не подписал! Помню, как многие из нас, членов коллегии, были не просто огорчены, но крайне задеты и ошарашены московским ответом, полным спокойного и величаво-холодного равнодушия. И невольно закрадывалось сомнение: а видел ли хоть одним глазом, держал ли президент это ходатайство в руках? Скорее всего, В.В. Путин потому и не подписал, что не давали ему эту бумагу на подпись… А все решалось на уровне той же кураторской «челяди, которая, ничтоже сумняшесь, и подставила в очередной раз президента.
Так думали многие из нас, об этом говорили на очередном заседании и решили: рассмотреть «дело» Вадима Н. повторно. Нет, не в усладу каким-то личным амбициям, но исключительно ради суда справедливого. И рассмотрели вскоре, оставив свой прежний вердикт в силе: помиловать! Иными словами, опротестовали «решение» президента. И как же он отнесется к этому протесту? Скорее всего, настоит на своем. Но это уже, как говорится, другой коленкор, ибо комиссия тоже настояла — и выполнила свой долг до конца. Поступок, достойный уважения. Вот так и нужно отстаивать свое мнение, особенно в тех случаях, когда от этого мнения зависит судьба человека.
Тем более что и президент на сей раз отнесся к мнению краевой комиссии с большим пониманием и повторное решение о помиловании Вадима Н. подписал.
Помню, лет двадцать назад пригласили нас в ИТК строгого режима — выступить перед заключенными. Поначалу подумалось: а нужны строгорежимникам встречи с писателями? И не делается ли это всего лишь ради обычной «галочки» — вот, мол, какая работа проводится… Однако позже сомнения наши развеялись.
Начальник колонии прислал за нами машину — и через полчаса мы были уже на месте, в так называемой Куете. Нас провели в кабинет начальника. Навстречу вышел человек средних лет, улыбчиво-мягкий, приветливый, представился коротко: подполковник Березин. Поблагодарил за то, что не отказались, приехали, и сказал, что подобные встречи хотя и редки, но очень важны и нужны, как глоток чистого воздуха в зараженной атмосфере… Он так и сказал — глоток чистого воздуха. И меня удивила и тронула душевная мягкость, открытость и какая-то даже утонченность, интеллигентность начальника ИТК строгого режима — это при его-то суровой должности.
Потом была и сама встреча с теми, ради кого, собственно, и пригласили нас в ИТК. Зрительный зал — полон. И я с интересом, с каким-то даже болезненно-острым любопытством вглядываюсь в лица сидящих перед нами строгорежимников, не замечая в них ничего особого, чем отличались бы они от тех, которые каждодневно приходится видеть там, на свободе, обычные лица — молодые, очень молодые и в возрасте, задумчиво-суровые и печальные, оживленно-беспечные и загадочно-отрешенные, симпатичные и не очень… Как и везде.
Так что же нас разделяет? Ну не только же высокий забор с колючими вертлюками и стражными вышками… А что-то, наверное, и объединяет, но что? И снова припоминаются слова капитана Минеева: «Заключенный — не изгой, а прежде всего — человек». Это была его позиция — заместитель начальника по режиму таежной колонии в глухоманном поселке Ревучем слыл неисправимым идеалистом. «И что же? — ловлю себя на горькой мысли. — Капитана Минеева уже нет. А пожогочная яма продолжает гореть…»
Слушали нас внимательно и, как мне показалось, с большим интересом. Задавали много вопросов — и простеньких, наивных, но больше серьезных и глубоких, со знанием, так сказать, существа дела. И всякий раз, когда поднимался кто-либо из заключенных, чтобы задать свой вопрос, подполковник Березин, чуть наклонившись (мы сидели втроем за столом на сцене), вполголоса, почти шепотом докладывал: «Это Шебунин… грамотный мужик, начитанный… когда-то мечтал стать артистом, пытался даже во ВГИК поступить, не прошел… но «артистом» стал, только в иной сфере… теперь вот уже две судимости за плечами… — кажется, он все, до самой последней мелочи, знает о каждом из сидящих в зале. — А это Тузиков, — продолжает комментировать, — по кличке Туз… но до «туза» ему далеко, в «шестерках» где-то запутался, мужик неглупый, но слабовольный… Контингент у нас пестрый — от «узких» карманников до крупномасштабных воров, аферистов и убийц», — это он уже после встречи, когда мы вернулись в его кабинет, как бы подвел итог. «То есть люди, в сущности, пропавшие, отпетые?» — уточняем. «Нет, нет, — решительно возражает подполковник Березин. — Каждый из них может выбраться из этой трясины, у каждого есть свой шанс… Надо только его использовать». Смотрю на него удивленно и спрашиваю не без сомнения: «И вы действительно верите в каждого из них?» Он твердо, почти без паузы отвечает: «Верю. Каждому. А если я сочту хоть одного из них пропащим, потерянным окончательно, после этого мне и дня оставаться здесь нельзя, уходить надо, менять профессию…»
И я подумал тогда, проникаясь к подполковнику Березину еще большей симпатией, и сейчас думаю: вот тот максимум, которого нам не хватает, чтобы сделать жизнь полной, точнее сказать, полноценной; верить же в каждого павшего, как верил подполковник Березин, столь искренне и убежденно может только истинно справедливый и глубоко сознающий свою правоту человек. Много ли таких праведников изыщется среди нас?..
5
А с Юрием Леонтьевичем нам никак не удавалось встретиться — хотели и не могли. Все что-то мешало. Однажды он позвонил мне домой. Сразу я и не понял, кто и откуда звонит — голос его то возникал, обрывисто и невнятно, то пропадал во-все, такая в тот раз никудышная связь была с Новозыковым… Наконец что-то там, на линии, пошуршало, пощелкало, голос прорезался сквозь толщу помех, и я услышал, разобрал как бы выпавший из контекста обрывок фразы: «…ну и как там «детки» мои поживают?»
Ах, детки… И все прояснилось: это же Юрий Мартынов беспокоится за своих литературных «деток». И я с удовольствием сказал Юрию Леонтьевичу, что рассказ его «Философ с плоскогубцами» стоит уже в номере, журнал «Барнаул» вот-вот будет подписан к печати, так что один из его «деток» скоро объявится… «А повесть?» — слышно, заволновался, видимо, радуясь за «Философа», но в то же время и опасаясь за судьбу главного своего детища — «Портретов из тюремного огорода».
И я опять успокоил и обнадежил его: повесть непременно опубликуем, она того заслуживает…
В другой раз мы и вовсе, что называется, были в трех шагах друг от друга — и разминулись. Юрий Леонтьевич, похоже, гонорар получил за рассказ, «откупился» (как он позже иронизировал) от местных чубайсиков да еще и на билет до Барнаула сбился, что явилось для него событием невероятным. Позвонил мне с автовокзала — телефон молчал. Зашел в Дом писателя — там ему и сказали, что я на даче. Такая досада! Мог ведь и я повременить день-другой, если бы знал о его приезде.
Да и проехал-то Юрий Леонтьевич в буквальной близости от моего «поместья» — тракт проходит в трех-четырех километрах от станции Лосиха…
И вскоре пришло письмо от него, полное горестных ноток. Впрочем, веселых-то писем его я и не припомню — нечему было радоваться.
«Мне иногда кажется, что срок неволи моей будет пожизненным, — вырвалось у него однажды, — тянуть мне его, не вытянуть… Освободили меня из-под стражи, а настоящей свободы так я и не почувствовал. Да и есть ли она, свобода-то настоящая? Вы вот, будто винясь, говорите о слишком мизерных, скорее символических гонорарах журнальных, а я, признаться, и такого мизера не имею — нет работы. Как будто та «горбатая» 33 статья до сих пор висит надо мной — никакого выхода. Стыдно сказать, но даже ленту для печатки своей, пачку бумаги купить не могу. А тут и еще одна напасть явилась: порушил глазные «протезы» — обе линзы, когда управлялся на своем подворье, нечаянно раздавил в нагрудном кармане. Обидно до слез. Что делать? Ума не приложу! Теперь ведь я и вовсе обезоружен, поставлен в крайнее положение: читаю, можно сказать, медленно, со скрипом — каретка старой, изношенной вдрызг машинки бегает произвольно, не ожидая моих команд, а теперь и подавно работа застопорилась… Очки же купить — сотней не обойдешься, а где ее взять, эту сотню?