Чтение онлайн

Выбор остался за местом на юго-западе, где климат был теплее, вблизи большого озера Тингвеллир: эта земля была отнята у одного поселенца за совершенное им убийство. Она стала первой собственностью рождающегося государства; лошади могли тут свободно пастись на траве; всякий приезжий на тинг имел право рубить в лесу дрова, сколько ему нужно. Заведывание храмом и судом принадлежало годи. Не слагая с себя судебной власти в своих округах, годи собирались на общую земскую сходку в Тингвеллире: это было верховное правительственное место острова по законам Ульфльота; в судебной власти этого собрания все годи хотели участвовать, подчинились общим законам, данным Ульфльотом, и сделали его главным правителем на три года, возложив на него обязанность быть блюстителем законов, «глашатаем их», как называли его в то время.

Всякий желающий мог и на будущее время строить храмы и быть годи своего храма, но государство признавало только три судебных округа в каждой четверти, исключая северную, к которой принадлежали четыре, и только трех храмовых годи в каждом округе считало законными властями. Остров разделен был на четверти, которые назывались по сторонам света, таюке по важным прибрежным местам, особенно большим морским заливам. Четверть подразделялась на три гарды, или три весенних судебных округа; гарда в полицейском отношении — на трети, каждая с особенным годи. Годи собирал храмовую подать в своей трети с каждого из ее членов; наблюдал в ней за безопасностью и порядком; но каждую весну с двумя другими годи своей гарды обязан был держать суд. Как для весенних судов собирались всегда три годи, так четвертные годи, начальники четвертей острова, все вместе держали четвертные суды, которых таюке было четыре. К этому числу прибавилось пятое общее собрание, куда поступали все дела, не решенные по причине разделения голосов в других судах.

Вo всем следовали древним обычаям и правам., все устраивалось по понятиям, принесенным из скандинавской родины. Три ежегодных жертвенных пира собирали вместе друзей и родных; к числу любимых общественных развлечений принадлежали игры, на которых присутствовали жители всей пограничной страны, как участники или зрители; на частных херад-тингах и общих альтингах встречались близкие и дальние знакомые; эти частые общие совещания и свидания поддерживали сношения между расселенными жителями острова и служили в Исландии, как и в Скандинавии, гражданской и общественной связью.

Так государственный и гражданский быт древнего севера переселился на этот остров, лежащий на дальнем севере. Отделенные широким морем от всякого деятельного участия в событиях мира, чуждые споров с соседними государствами, в безопасности от иноземных нападений, исландские поселенцы были совершенно предоставленны самим себе, своим воспоминаниям и внутренним домашним и общественным отношениям. Их остров составлял как бы замкнутый мир. Качество климата и почвы, поставлявшие неодолимые препятствия успехам земледелия, побуждали их заботиться о луговой траве; они извлекали из нее пользу; доставали себе пищу из обильного рыбой моря, также озер и рек на острове, причем птицеловство и собирание яиц бесчисленного множества морских птиц, посещавших берег Исландии на некоторое время года, составляли для них богатое средство пропитания. Сенокос заменял для них жатву; скотоводство, рыболовство и птицеловство служили для них главными способами содержания; подобные занятия с оседлым образом земледельческой жизни соединяли беспечность и покой пастушеский; оттого у исландцев много и досуга, во время которого они припоминали песни старинных скальдов о подвигах предков, а также об Асах и их поколении.

Передаваемые в старинном предании воспоминания старины сохранились; звуки древних песен баснословной Эдды не умерли; в песне и саге жили еще в великом множестве воспоминания о прежнем молодечестве боевой жизни. Поэма Тьодольва о числе Инглингов и Эйвинда Погубителя Скальдов о предках Хакона ярла [126] служат доказательством, как много существовало старинных песен; в это время, прежде чем певцу приходило в голову воспеть в последовательном порядке 30 членов одного поколения, уже многие до него пели об этих вымерших родах, и сказания о них еще продолжали жить в памяти народа. Едва ли подвержено сомнению, что старинные героические поэмы о Велунде, Вельсунгах, Гьюкунгах, Нифлунгах и другие, достигающие в своих воспоминаниях до времени переселения народов, жили в устах народа в Скандинавии за многие века до переселения. Песни составляли в то время живую книгу памяти; не знали другого средства для сохранения в памяти древних замечательных людей и событий, всякое мудрое изречение и предание, переходившее из рода в род, сохранялись в песне, которая хоть с изменчивой судьбой языка и подвергалась переменам во внешней форме, но оставалась одинаковой по содержанию. [127]

Эти старинные воспоминания и песни привезли с собой в Исландию переехавшие туда поселенцы. Они сберегли и освежили память о прежней родине и мире отцов. В Скандинавии их земляки увлекались потоком современных событий; прежние воспоминания заменялись новыми. Переселяясь из этой беспокойной среды на одинокий остров, исландец в долгие зимние ночи развлекал себя песнями, которые прежде пелись в королевских комнатах и на воинских пирах. Древность со своими воспоминаниями представлялась ему тем живее, что он, для избежания нового порядка вещей на родине, вдалеке от нее искал убежище для древней независимости и, расставшись с новым для него, воскресил древний обычай и учреждения на дальнем острове по соседству с полюсом. Позднейшая судьба его Скандинавии, хотя он все еще следил за ней с участием, имела для него значение не больше, чем чужой страны. Зато ее древние воспоминания были его собственностью: в них жили его предки. Кроме того, в числе исландских поселенцев находилось много людей из знаменитых родов; известно, как сильно дорожили скандинавы своим происхождением. Вести род от славных предков было преимуществом, обещавшим мужество и приносившим славу. Оттого-то знатные семейства больше всех других были хранителями воспоминаний. В отечестве сохранялись курганы и наследственные дворы предков, воздвигались им памятники. В Исландию поселенец мог перенести только саги об их подвигах и славном роде: тем заботливее он старался передать память о них потомкам.

Усиление такого свойства, как исландское, должно было казаться важным и замечательным для потомков, которые долго помнили о том, кто были первые обитатели, кто из них поселился на какой земле, как из этих поселений возникли первые небольшие государства, как по старинному обычаю сохранились там древние учреждения и наконец из рассеянных поселений образовалась Исландская республика с ее законами и устройством государственного быта.

Но ход развития республики обличал внутри деятельную жизнь; если вспомним избалованный свободой дух этих островитян, их непоколебимую настойчивость в сделанных приговорах, честолюбие, щекотливость во всем, что касалось чести, чувство справедливости и соединенную с ним мстительность, го легко поймем, что все это, при их дикой и беспокойной силе, порождало много ссор между отдельными личностями и целыми обществами, много разных случаев, державших умы в постоянном напряжении и обращавших общее внимание на походы, подвиги и судьбу знатных вождей. Они вдохновляли поэтов, и всякий даровитый рассказчик, которому случалось узнать все обстоятельства происшествия, на собраниях и пирах передавал подробно, ясным и сильным слогом, случаи из жизни храбрых людей, составлявшие содержание песен скальдов. Если кто имел тяжбу в суде, то ему необходимо было знать защитника противоположной стороны, единоборец он или законник, искусен ли в боях, с быстрым ли соображением, приветлив ли, нет ли у него сильной родни. Подобно, как европейская политика требует знакомства со свойствами государей, исландский поселянин уже для собственной безопасности должен был ознакомиться со всеми качествами (Idrotten) своих властей. Вероятно, оттого и слушали с жадностью рассказы о замечательных делах современников. [128] С этим живым и столь естественным свободным участием ко всему, что случалось и случается в его кругу соединялась в северном жителе самая нежная заботливость о родословной и воспоминании о его предках, особенно, если последние были высокого рода и знаменитого имени; оттого почти всякое знатное семейство в Исландии имело свою собственную историю или сагу.

Из Скандинавии исландцы также принесли с собой страсть к морским набегам; сверх того, они долгое время находились в различных сношениях с прежним отечеством, по дружбе и родству, и по необходимости привозить из Норвегии строительный лес и пшеницу; оттого они, очень гордо рассекали море своими длинными кораблями; другие прославились как скальды и рассказчики саг и вернулись с богатыми подарками и вестями о событиях на чужбине, особо в Норвегии и при дворах северных королей. Такие рассказы слушались с жадностью и активным участием; на частных сборищах, на жертвенных пирах, в народных собраниях они были первой забавой и лучшим развлечением исландца. Вообще, от всякого, ездившего в дальнюю дорогу или посещавшего дворы государей, требовали подробного рассказа обо всем, что он делал, говорил и слышал. Кьяртан Олафсон, знаменитый в сагах шотландец, некоторое время проживший у Олафа Трюггвана в Норвегии, вернулся в Исландию в большом горе, потому что невеста ему неверна и брат по оружию обманул его, оттого ничего не рассказывал; это не понравилось его отцу, не поощрявшему молчание сына, и что от него нельзя добиться никакого хорошего рассказа.

Когда приходил корабль, народ спешил к берегу узнать новости; чаще всего начальнику херада предоставлялось первому ехать на корабль и слушать новости; вместе с продавцом он назначал цены на товары для жителей херада и приглашал начальника корабля гостить у него всю зиму. В течение всего этого времени чужеземец почитался домашним человеком, принимал участие в семейных пирах и раздорах, в зимние вечера развлекал семейство рассказами, а на прощанье, при наступлении весны, предлагал в подарок хозяину английские обои или какую-нибудь драгоценную вещь в благодарность и как плату за зимнее гостепримимство.

Хотя дальний путешественник, по возвращении домой, очень хотел бы знать обо всем, случившемся в его отсутствие на родине, однако ж должен был сначала рассказать землякам новости о чужих краях. Такое любопытство не было исключительным качеством жителей Исландии: им отличались в то время все скандинавы. Торлейф Ярласкальд напомнил Хакону, ярлу в Норвегии, который приставал к нему с расспросами о его путешествии, что «есть старая поговорка: соловья баснями не кормят, и я не стану прежде рассказывать вам, государь, пока вы не дадите мне есть, потому что невежливо расспрашивать незнакомца про чужие края, не подумав сперва о его собственной нужде».

В 1135 году епископ Магнуссон вернулся в Исландию через Норвегию из путешествия в Саксонскую землю. Народ был собран на тинге; завязался жестокий спор по одному делу, о котором мнения были разными; никто не хотел уступить другому. В самом разгаре спора гонец известил о приезде епископа. В ту же минуту перестали спорить; никто и не думал о спорном вопросе; все вдруг разошлись, и епископ должен был взойти на одну высоту поблизости с церковью и рассказать в подробностях все случившееся в Норвегии в бытности его в чужих краях. Благодаря этому живому участию ко всему, происходившему в свете, на родине и вне ее, и вниманию, с каким слушали рассказы о том, а также похвале, являющейся наградой хорошему расасазчику, как приятному гостю во всех домах, образовалось особенное повествовательное искусство; умели придавать рассказу живость и силу, истину и прелесть; это искусство, нередко в соединении с поэтическим талантом, потому что скальды были вместе и рассказчики саг, находилось в таком уважении, что не меньше воинских подвигов приносило славу.