Чтение онлайн

Прикрываясь щитами, облитые водой младни кинулись в провал.

Как и рассчитывал Еропкин, сечи не вышло. Порубили пятерых караульных да разогнали гасивших пожар мужиков. Младни мигом обшарили городище, добыли затаившегося в подклете володетеля с семьей, привели пред грозные очи Еропкина и Смура. Еропкин, испив хмельного из сулеи, велел:

– Руби их, ребята.

– Всех?
– вытянувшись в струнку, посерел лицом Смур.

– Несуразный ты. Только и умеешь голодом стариков морить. Желаешь городище иметь - значит, всех.

Махнул Еропкин рукой - и володетеля со всем корнем не стало. А тут подоспел и Пень с возами. Обозные мужики зачали по клетям шарить, добро носить, в телеги складывать, воза увязывать. Оставили местному люду лишь на житье да новому володетелю с чадами и домочадцами на пропитание. Воза отправили и стали жителей ждать, когда те пойдут с работы.

Ополонили всех на выходе из леса. Младни строй работников в поле выпустили да от леса и отсекли. Окружили, луки натянутые наставили. Двух, кинувшихся бежать, застрелили.

– На колени!
– взревел Еропкин, и окованная ужасом толпа рухнула на колени.

Поперед цепи младней выступил Смур.

– Вашего володетеля Звягу я убил, - сказал.
– Властвовать теперь у вас станет мой сын Чернява. Жить будете по-старому, свободно, трудиться по-старому, есть-пить - по-старому. А теперь всем - спать. Рядовым до сумерек доложить о проделанных работах. За ослушание - смерть!

Ночевали по-походному: и Смур, и Еропкин, и Страховида - в одной избе.

Проснулся Еропкин оттого, что под сердцем резанула боль. Схватившись за больное место, нащупал рукоятку ножа. Открыл глаза, сел на лавке и первое, что увидел в струившемся сквозь оконный бычий пузырь сером свете, Смура, сучившего ногами на соседней лавке. Из перерезанного горла Смура хлестала кровь. Потом чуть сбоку разглядел тянущего руку к кисетцу Страховидиного деда. Сообразив, что к чему, хотел из-под изголовья выхватить пистоль, но руки не поднимались. Сил хватило только на то, чтобы не дыша таращиться на старика. Тот же, нашарив кисетец, дернул и, зажав кожаный мешочек в кулак, заглянул Еропкину в лицо, криво улыбнулся, скособочив свою сивую бороденку:

– Ну что, сынок, кормилец ты наш, собрался Свободиной править? Как там речется у вас на Руси: явился не запылился? А нам, милок, желательно самим повластвовать всласть. Нам пришлые ни к чему. Мы сами с усами.

Выпрямился старик, повернул голову свою к левому плечу и фистулой прокричал:

– Брал, гостюшка, брал и выбрал - золотом тебе плачу!

Молния избу осветила, над крышей гром грохнул. Стены зашатались. Лопнул в оконнице бычий пузырь. Сквозь дырку серным угаром потянуло, и тут же в избе кто-то отрешенно-неистовый объявился...

Но его Еропкин уже не разглядел. Вскочив на ноги, он зашатался и завалился на спящую Страховиду.

21

Очнулся Еропкин от жгучей боли в груди. Словно кто под сердце воткнул раскаленный пистольный шомпол. Понатужился было закричать, но боль вдруг прошла, дышать стало легко, и он открыл глаза.

– Ну вот и ладно, - дребезжал возле уха знакомый голосок.
– Ты, милая, через три дня тряпицу из раны вынь, грудь накрепко чистой холстиной перевяжи. А покуда пои его сим варевом. Через неделю на ноги встанет сын боярский.

Еропкин повел взором. Стоят сбочь его на коленях Страховида и давешний монашек. Выше них голубое небо, уставленное скирдами творожистых облаков. Ветер, холодящий лицо, пахнет речкой.

– Ты, отче?
– прошелестел губами Еропкин.

– Я, я, сыне, - закивал монашек.

– Где мы?

– Там, где и расстались. Вот - Северка, эвона - Ока, там - Коломна, в ту сторону - Москва.

– Ранен я?

– Ранен.

– Выходит, Свободина мне не привиделась?

– Не привиделась, не привиделась. Да вот и свободинская девка с тобой.

– Ты?
– ухватил блуждающим взором Страховиду Еропкин.

– Я, - ответила Страховида.

– Да как же ты?

– А я за тебя крепко держалась.

– Она от тебя ни на шаг, - улыбнулся монашек.
– По нраву дева?

– По нраву, - попытался улыбнуться Еропкин.

– И ладно. Как оздоровеешь - окрести ее. Обвенчаетесь - и живите.

– Хорошо, - согласился Еропкин.

– Да уж на что лучше, когда по нраву.

– А как жить?

– Веруешь ли во единаго Бога Отца, Вседержителя, во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, и в Духа Святаго? Веруешь ли во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь?

– Верую, - прошептал Еропкин.
– Теперь снова верую, крепче прежнего. Скинул мороку, коя на меня напала.

– То не морока, - ответил монашек.
– То от Господа попустительное научение. Не попустил бы Господь - вера твоя не окрепла бы. Именно через попустительство мы получаем настоящее понятие и о Господе нашем, и о жизни нашей. Живи, сын боярский, и ни о чем не тужи. Но помни: не по бытию разум, а по разуму бытие, и венец тому - Господня Истина. Все свершится по чести твоей. Царствие Небесное открыто ищущему туда дорогу.

– Да как же, как же?!
– заволновался Еропкин.
– Как же можно жить и не тужить, коли на Русь грядет беда неминучая? Бес-то, бес-то, тот, что мне дукат дал, трех царей грозится на Русь спроворить, веру подменить, печать православным наложить на лбы!

Разволновался Еропкин, закашлялся - кровь на устах выступила. Монашек, склонившись над ним, стер кровь ладонью, ласково улыбнулся, твердо ответил:

– Сие мне ведомо. Все будет так, как довел тебе бес. Но Русь устоит, и народ православный великое испытание вынесет и возродится. А далее и пострашней испытания будут, но все минет. Воссияет на Руси третий Рим. Бесы же обретут оковы безвременья. Только для сего каждый православный должен с верою честно свое исполнять: пахарь - свое крестьянское, ты - свое воинское, царь - государственное, каждый на своем месте, но все купно, соборно, ибо врозь силу бесовскую не сокрушить, бесы сильны нашей рознью. Так-то, сын боярский. А тебе теперь цены нет - ты сам, своими глазами зрел народ в неверии и ведаешь, что нашей Руси уготовано. Теперь ты всякого сумеешь предостеречь, остановить, ободрить, на путь верный наставить. Помни: наша сила в людях. Неустанно их воедино собирай: Словом Божиим, воеводской волей едини и крепи воинских людей, ибо во вся дни жизни твоей воинское служение - твое дело. А теперь прощай. Сейчас к берегу стружок привалит. Подрядите кормщика за три рубля - он вас до дому доставит. Вот деньги.

И монашек вложил в ладонь Еропкину кису с серебром. Выпрямился, в пояс поклонился и зашагал по бережку на Коломну.

– Отче, эй!
– вслед возвысил голос Еропкин.
– Звать-то тебя как? За кого Бога молить укажешь?

– Сергий я, - обернулся монашек.

– Тот самый?

Ничего не ответил монашек. Только посох из правой руки в левую перехватил и широким крестом благословил то ли Еропкина, то ли луговину, лес, речку и всю землю до окоема.

А из-за поросшего ветлами мыска уже выбежал белопарусный стружок. Со стружка неслась песня:

Сторона ль ты моя, сторонушка.

Ни отдать тебя, ни продать, ни кинути

Но от века до веку с тобою мне слезы лити,

Горе мыкати, радость нянчити...

А и горазд же песни складывать русский человек! Оглядит взором светлым избу свою, ниву, деток малых, жену, лес заречный, даль лазоревую, ладонь к щеке приложит и давай петь. Вроде бы поет о том, что видит, слова ясные да простые выговаривает, а вслушаешься в их ладную череду, и выходит: грустно, весело ли, об одном поет русский человек - о своей душе. На Руси песня мирская исповедь. Русская душа песней очищается, лечится, а поющий и слушающий пение на Руси - едины. Ибо русская песня от сердца идет, сердцем воспринимается, и уж только потом разум постигает ее. Слушаешь, вслушиваешься в русскую песню и понимаешь: Россия была, есть и будет подножием Престола Господня, что издревле зовется Святая Русь, а русский человек - Божий трудник извечно, ныне и присно и во веки веков, даже если, случается, и согрешит. Потому что на Руси грех всегда считался и считается грехом и никогда не становился и не станет правдой жизни.