Чтение онлайн

А гость:

– Бери, бери. Это ты уже выслужил. Десяток таких кошелей выслужишь как раз мешок. Мало покажется - еще послужишь, столько же дам.

– За что жалуешь-то, гостюшка дорогой?
– как нищий на паперти, загундосил Еропкин. Жарко, весело ему стало, резать себя расхотелось, а вот другого кого, мигни только новый хозяин, тут же кончил бы.

– Жадность, жадность твою тешу, боярский сын. Ее, жадность-то, кормить надо. Золотца ей кинешь - она растет, еще кинешь - она большеет. В тебе жадность должна быть сильной, огромной, иначе ее совесть одолеет. Жадность-то - от золота, а совесть - от всякого прочего, и я всякое прочее исключил и привнес золото. Ну как, сын боярский, весело жить стало?

– Вестимо!
– залыбился во весь рот Еропкин.

– Так-то. Потом, мой желанный, еще веселее будет. Здесь дельце обделаем - на Русь двинем. Мыслишка у меня созрела: трех ложных царей на Русь пустить. Вот смута будет, всем смутам смута! Откроюсь тебе: в Свободине у нас с тобой учеба, а действовать на Руси станем. Три средства порабощения в сем мире есть: для таких, как ты, - золото, для таких, как Смур, власть, для иных прочих - ложь. На Руси лжи великой еще не бывало, но пришло время ее применить, ибо другое не помогает. Из трех царей, конечно, никто на престоле не усидит, но от смуты в русских русское поразбавится. Смешение умов небывалое начнется, и в суматохе латинские гордомыслие и мудрствование просклизнут. Ты вникни, вникни: гордомыслие и мудрствование с правдой не сопряжены - вот главное. Что татары! Супротив латинской лжи они - дети сущие. Мы, мы, сын боярский, латинское семя на Руси разбросаем. И будут плоды. Да еще какие! Верю, лет двести-триста пройдет - родичи твои черное белым, а белое черным называть станут. Вот ведь как!..

Гость говорил и говорил, а Еропкин его не слушал. Двумя руками к сердцу крепко прижав кошель, нянчил его, будто мать дитя, стараясь по весу определить количество денег. Опомнился, когда гость сказал:

– Ты тут оставайся покудова. На днях зайду.

Подхватив суму, шагнул за дверь. Еропкин же пристроился возле окошка и стал глядеть на улицу. Ждал-пождал, но гость на крыльцо не выходил. Тогда Еропкин выглянул в сени. Но гостя и там не было. Лишь припахивало кислецой, словно в сенях сожгли щепоть пороха.

Опамятовал Еропкин и заволновался.

– А как же насчет дуката в кисете?
– требовательно спросил.
– Обещал ведь: залюбится что-нито - шепни через левое плечо, а сам... Эка удумал: здесь - служи, на Руси - служи! А я, может, не желаю? Может, мне тута залюбилось?

– Договор наш в силе, - раздался голос со всех сторон.
– Залюбилось - шепчи, я не против. Только не будешь ты сейчас шептать. Потому что знаешь: с каждым днем золота все больше и больше приваливать станет. Смысла тебе нет на сегодняшнем останавливаться, если завтра сегодняшнее удвоится, послезавтра - утроится и так дальше и дальше. Жадность золото порождает, сын боярский, золото - жадность, конца-края тому нет. Однако дукат береги. Он - залог нашей дружбы. Потеряешь, одна дорога тебе - на валдайские хлеба, и я тогда тебе не помощник. Понял?

– Понял, - ответил Еропкин, но заупрямился: - Погляжу еще...

– Гляди. Я все сказал.

14

А на вечерней зорьке прибыли возы с жалованным добром.

Переваливаясь с ножки на ножку, вступил в избу Пень и доложил, смиряя рвущийся из широкой груди рык:

– Господин, принимай десятину.

– Господин?
– удивился Еропкин.

– Смур сказал, величать "господин".

– Ин ладно.

Еропкин важной поступью вышел на крыльцо.

Десять телег поездом вытянулись перед избушкой. Кладь на телегах укрыта рогожами. На последнем возу примостились двое: давешний старичок - Смуров отец и горбоносая девка. Оба снаряжены будто в дальнюю дорогу: дед в войлочном треухе, в длиннополом армяке, девка - в армяке же, по черные брови укрыта платом. У обоих на спинах горбатились котомки.

– Воза почто накрыли?
– нахмурился Еропкин.
– Пути-то всего полверсты.

Пень ответил:

– Таков порядок. Что, куда везем - людям нельзя знать.

– Людей не видно, - кивнул Еропкин на безмолвный порядок изб.

– Сейчас будут.

Едва ответил Пень, как от места, где Еропкин перелезал острог, донесся гомон. Он ширился, прирастая волнами, и вот на дороге показалась толпа людей с косами, граблями, лопатами. Она двигалась скорым шагом. Видно было, как от общей толпы отделялись малые толпы, поворачивая к порядкам изб. Напротив Пнева ряда тоже отделилась толпа и замаршировала вдоль избушек. Возле возов по команде остановилась, по другой - четко поворотилась и замерла. От головы колонны к Пню подошел парень, очень похожий на Пня, только повыше и потоньше, пристукнул лаптем о лапоть и звонко доложил:

– Господин рядувый. Урок выполнили. Потерявшихся нет, отставших нет!

– Сын, что ли?
– поинтересовался Еропкин.

– Сын, - кивнул Пень и, повернувшись к людям, рявкнул: - Все сыты?

– Сыты!
– громыхнул строй.

– Здоровы?

– Здоровы!

– Хорошо. По домам! И - спать!

Строй мигом рассыпался. В избушках захлопали двери, а через минуту-другую над рядом повисла такая тишина, что стало слышно, как поет комар. Еропкин даже головой закрутил: многое на ратной службе пришлось повидать, но таких слаженности да урядливости - не приходилось.

– Не евши спать-то легли, - то ли спросил, то ли удивился.

– Пищу принимают там, где работают, - ответил Пень.

– А дома?

– Нельзя. Иначе плохо будут работать. На рабочем месте определяется: выполнил урок - ешь, не выполнил - не ешь.

– Ловко.

– Таков порядок, - улыбнулся Пень, польщенный похвалой. Борода его распушилась. Согнав улыбку с лица, обернулся к возам, ткнул в них пальцем: - Там - тебе. Смур велел: старик - ключник, девка - стряпуха. Сам живи в этом доме. Ключник со стряпухой - в том. С ними и десятина хранится. Там и пищу варить. Ключника и стряпуху тебе со своего жалованья содержать. Смур сказал: сам захотел - сам пусть кормит.

– Ловко, - вдругорядь удивился Еропкин и спохватился: - Они, выходит, мои?

– Пока кормишь - твои. Что хочешь с ними делай. Но убивать нельзя. Таков порядок.

– У вас, гляжу, порядок всему голова, - вспомнил говоренное гостем Еропкин.

– Так. Порядок порождает покой.

– Ну а коли кто, сын твой хошь, не согласен с порядком?

– Тому - смерть, - вызверился лицом Пень.
– Девка, стряпуха, Смурова дочь. Страшна уродилась. В жены никто не берет. Три года еще подождем - и убьем. Тоже - порядок. По порядку бабе - с мужем спать, детей рожать, работать. Если чего не может - непорядок. Непорядок ликвидируется.

– Что-что?
– не понял Еропкин чудного слова.

– Искореняется, - пояснил Пень.
– Не искоренишь непорядок - он возрастет. Это грозит свободе.

– Ловко!
– в третий раз удивился Еропкин.
– А дети? Детей-то нигде нет. И днем не видно, и сейчас тихо.

– Они в детском городище, - махнул рукой в противоположную закату сторону Пень.
– Там растут, воспитываются, работать учатся. До брачного возраста. После женитьбы переходят сюда. Порядок. Дети, скот, птица - все в подсобных городищах. Здесь только взрослый народ живет. Ничем не обремененный и не стесненный - согласно порядку. Свобода есть в свободе от всего. Мы лет триста назад и религию отменили. Раньше все одинаково молились. Теперь каждый по-своему. Свобода. Например, мы, Пни, верим в заячий след. Смуры чтут муравейники. Кто-то жжет воронье перо и молится восходящему дыму. Другие верят, что камень за пазухой силы придает. А ты, господин, во что веришь?

– Я?
– опешил Еропкин.
– Я - ни во что.

– Ни во что - тоже вера. Это хорошо, что вера твоя не похожа на иные. Различие веры - основа порядка, порядок - основа свободы. Свобода же главное для народа. Зачем человек рождается? Чтобы свободным быть. Для чего работает, ест, спит? Чтобы быть свободным, то есть работать, есть, спать ни о чем не беспокоясь...

Разговорился Пень. Еропкин же, внимая пылким словесам, поймал себя на мысли, что подобное уже слышал. Натужив память, вспомнил: так говорил Смур. Только тот медленно вещал, словно дарил собеседнику им лично выдуманное. Пень же долдонил будто по-писаному, как вновь назначенный полусотенный, толмачащий с воеводской подачи наказ, по неопытности не разумеющий смысла, озадаченный лишь тем, чтобы буква в букву до десятников перенятое донести, дабы те по букве же и выполнили.