Чтение онлайн

Никогда я не видывал такого негра. Уж если он вобьет себе что-нибудь в голову, нет никакой возможности вышибить это оттуда. Вряд ли какой-нибудь другой негр был такого невыгодного мнения о царе Соломоне. Поэтому я начал говорить о других королях, а Соломона оставил в покое. Я рассказал про Людовика Шестнадцатого, которому когда-то отрубили голову во Франции, и про его сынишку, дофина*, который тоже должен был бы стать королем, а вместо этого его взяли и заперли в тюрьму, где он и помер.

— Бедный малыш!

— Но кое-кто говорит, что ему удалось удрать и уехать в Америку.

— Вот это здорово! Только он должен был чувствовать себя ужасно одиноким. Ведь здесь нет королей, Гек?

— Нет.

— Ведь у него не было бы здесь никакого положения в обществе. Что бы он здесь делал?

— Не знаю, право. Иные из них поступают на службу в полицию, а другие учат людей говорить по-французски.

— Что вы, Гек! Да разве французы не говорят, как все прочие люди?

— Нет, Джим, ты не понял бы у них ни словечка, как есть ни единого.

— Странно! Отчего же это случилось?

— Не знаю, но это так. Я немножко научился по-ихнему из книжки. Представь себе: приходит к тебе человек и говорит: «Пулли ву фрэнзи» — ты что на это скажешь, а?

— Ничего не скажу, а возьму и тресну его по башке… разумеется, если он не белый. Ни за что не позволю я негру обзывать меня так…

— Эх ты, голова! Ведь это не брань. Это он спрашивает тебя: говоришь ли ты по-французски?

— Чего ж прямо не спросить, по-человечески?..

— Да ведь это таким манером французы и говорят.

— Вот уморительно! Я и слушать-то не хочу! Смысла тут нет никакого.

— Ах, какой ты, Джим, рассуди: что, кошка говорит по-нашему?

— Нет, не говорит.

— Ну а корова?

— И корова не говорит.

— А кошка говорит по-коровьи, или корова по-кошачьи?

— Нет… а что?

— Естественно и понятно, что обе говорят иначе, всякая по-своему, не так ли?

— Разумеется.

— Разве не естественно также, чтобы корова и кошка говорили иначе, чем мы?

— Что об этом спорить, конечно.

— Хорошо, почему же неестественно и непонятно, чтобы француз говорил иначе, чем мы? Скажи-ка мне это…

— Да разве кошка — человек, Гек?

— Нет.

— То-то же! Значит, смысла нет, чтобы кошка молвила по-человечески. Разве корова — человек или разве корова — кошка?

— Конечно нет.

— Ну, так нечего им соваться не в свое дело и говорить на чужом языке. А француз — человек?

— Да.

— Ладно, так почему же он, черт его дери, не говорит по-человечески? Ответь-ка мне на это!

Я убедился, что нечего тратить слова попусту: невозможно научить негра рассуждать правильно. На том я и остановился.

Мы рассчитали, что в три ночи достигнем города Каира, в дальнем конце Иллинойса, где вливается в Миссисипи река Огайо, — туда мы и стремились. Там мы хотели продать плот, пересесть на пароход, пробраться поскорее по Огайо в вольные штаты — тогда только мы очутимся в безопасности.

Но на вторую ночь поднялся страшный туман, мы решили причалить к отмели: нечего было и думать ехать дальше в таком молоке, но когда я поплыл вперед на лодке, чтобы поискать, куда привязать наш плот, оказалось, что кругом только одни низенькие молодые кустики. Я набросил веревку на один из них, как раз на самом краю крутого берега, но там течение было очень быстрое, плот понесся вниз, да так стремительно, что вырвал кустик с корнями — и поминай как звали… Густой туман спускался все ниже и ниже. Я был так поражен и испуган, что в первую минуту не в силах был двинуться, а тем временем плот исчез с глаз, так как уже в двадцати ярдах ничего не было видно. Очнувшись, я прыгнул в лодку, бросился к корме, схватился за весло, но оно не поддавалось; я так заторопился, что забыл отвязать его. Тогда я встал и попробовал отвязать, но от волнения мои руки так сильно тряслись, что я долго не мог совладать с веслом.

Первым делом я, конечно, пустился вдогонку за плотом; вдоль отмели все еще шло хорошо, но она была не длинная — ярдов шестьдесят, не больше, и миновав ее, я сразу окунулся в густой, белый туман и поплыл в пространство, куда — не знаю, словно я был уже мертвецом.

Грести не годится, думал я: во-первых, могу наскочить на берег или на что другое; вот почему надо было сидеть смирно и плыть наугад, а ведь согласитесь, ужасно трудно сидеть сложа руки в такую минуту. Я крикнул и стал прислушиваться. Где-то далеко слышу слабый отклик, — это несколько подняло мой упавший дух. Я направился в ту сторону, насторожив уши — не услышу ли чего снова? Опять раздался крик, но я заметил, что еду не туда, а несколько вправо. В следующий раз мне показалось, что держу влево от нужного направления, — так я и вертелся без толку, все не попадая, куда следует.

Желал бы я, чтобы дурак Джим догадался бить в жестяную сковородку, бить без устали, но он этого не делал; а главное, меня смущали промежутки между откликами. Так я продолжал блуждать, вдруг слышу — кричат уж позади меня. Славно же я попался! Видно, кто другой аукал, а вовсе не Джим.

Я бросил весло. Опять слышу крик; все еще позади, но уже в другом месте; то он приближается, то меняет место; а я все откликаюсь; вдруг я заметил, что кричат опять впереди меня, и убедился, что течением несет лодку носом вниз, значит, все в порядке, конечно, если это в самом деле Джим аукал, а не другой кто-нибудь. Голос невозможно было узнать в тумане — все звучало как-то странно, неясно.

Ауканье продолжалось; не прошло минуты, как я наскочил на крутой берег, со смутными призрачными очертаниями высоких деревьев; потом меня отбросило влево в кучу корявых сучьев, которые быстрое течение уносило с ревом. Через секунду все опять стало тихо и бело кругом. Я сидел не шевелясь и слышал, как громко стучит мое сердце; мне кажется, я не дохнул ни разу, покуда оно не стукнуло, по крайней мере, раз сто. Делать было нечего — я понял в чем суть! Этот крутой берег — остров, а Джим попал на другую сторону — это вовсе не мель, которую можно миновать в десять минут, нет, на нем рос крупный лес, как на настоящем острове; шириной он был с полмили, а длиной миль пять-шесть.

Подняв весла, я сидел тихо, как мне показалось, около четверти часа. Я плыл вниз по течению со скоростью четырех или пяти миль в час но это ведь не чувствуется. Вы лежите как мертвый на воде, и если мимо вас мелькнет плавучий сук, вам и в голову не придет, что вы сами быстро плывете, — вы подумаете: ох, как этот сучок быстро мчится! Если вы не верите, до чего тоскливо и мрачно бывает на душе в такой туман, попробуйте когда-нибудь сами — и увидите!

С полчаса еще я изредка аукал, наконец ответы стали доноситься очень издалека; я старался проследить их, но не мог. Тут я сообразил, что попал в группу мелей — я смутно различал их очертания по обе стороны; а тех, которые я не мог видеть, я все-таки чуял, потому что слышал, как течение обмывало старый, сухой хворост и прутья, свесившиеся с берегов. Тут, между островков, я уж совсем сбился с толку, стараясь проследить за ауканьем — это хуже, чем пробовать поймать блуждающий огонек Звук то и дело менял место и слышался то там то сям.