Чтение онлайн

Во вторую ночь мы плыли часов семь или восемь по течению, делая более четырех миль в час. Мы ловили рыбу, болтали, да изредка бросались в воду выкупаться, чтобы разогнать сон. Чудесно было скользить по огромной, безмолвной реке, лежа на спине и устремив глаза вверх на звезды — мы даже остерегались говорить громко, а уж смеяться совсем не полагалось, разве что легонько хихикать. Погода стояла превосходная, и с нами ничего не случилось ни в эту ночь, ни в другую, ни в следующую.

Каждую ночь мы плыли мимо новых селений и городов, иные лежали вдали, на темных склонах холмов, походя на рой блестящих огоньков. В пятую ночь мы прошли мимо большого города Сент-Луиса — он показался нам издали целым морем света. У нас дома рассказывали, будто бы в Сент-Луисе всего двадцать либо тридцать тысяч жителей, но я этому не верю, с тех пор как увидел такую удивительную массу огней, да еще в два часа ночи. Кругом ни звука. Все спали,

Каждый вечер, часов около десяти, я пробирался на берег, забегал в какое-нибудь маленькое селение и покупал на десять — пятнадцать центов муки, свинины или вообще чего-нибудь съестного; иной раз я подхватывал цыпленка, не успевшего сесть на насест, и забирал его с собой. Отец, бывало, всегда говорил: бери цыпленка, когда представится случай; если он тебе не понадобится, то пригодится кому другому, а доброе дело никогда не пропадет. Впрочем, отец всегда оставлял цыпленка для себя, я еще не видывал ни разу, чтобы он дарил его кому другому, — он это говорил так, для красного словца.

По утрам, до рассвета, я забирался в огороды и брал то арбуз, то дыню, то тыкву, то немного кукурузы — словом, что попадется. Отец говорил, что не беда брать взаймы то или другое, если намерен отдать впоследствии; но вдова Дуглас, та уверяла, что это то же воровство, только под другим названием, и ни один порядочный человек этого не станет делать. По мнению Джима, отчасти права вдова, отчасти прав и отец, так что лучше всего для нас будет исключить из списка два-три предмета и заречься, что мы больше не станем брать их взаймы, — тогда уж можно будет свободно занимать все остальное. Всю ночь мы проспорили: от чего именно нам отказаться — от арбузов ли, от дынь, или от канталуп, или от чего другого? К рассвету, однако, дело уладилось, — порешили отказаться от диких яблок и слив. Раньше мы чувствовали себя не совсем ловко, но теперь все устроилось отлично. Я остался очень доволен тем, как это удачно вышло, потому что дикие яблоки и всегда-то бывают не особенно вкусны, а тут они еще не успели созреть.

Изредка мы убивали какую-нибудь зазевавшуюся водяную птицу. Словом, нам жилось недурно.

На пятую ночь, после того как мы миновали Сент-Луис, нас застигла после полуночи сильная буря с громом и молнией; дождь лил как из ведра. Мы прикорнули в своем шалаше, предоставив плот на произвол судьбы. Когда вспыхивала молния, она озаряла широкую реку и скалистые кручи по обеим сторонам.

— Эй, Джим, — сказал я, — посмотри-ка, что это там вдали! То был пароход, разбившийся о скалу. Нас несло прямо на

него. Молния ярко озаряла его очертания. Он сильно накренился; часть верхней палубы торчала над водой; можно было ясно и отчетливо различить каждый мельчайший предмет, у большого колокола стоял стул, а на его спинке висела старая войлочная шляпа.

Была глубокая ночь, сильная буря, и все это казалось мне так таинственно, — всякий другой мальчик на моем месте испытал бы такое же чувство, глядя на это разбитое судно, так печально и уныло лежащее посреди реки. Мне захотелось взойти на пароход и посмотреть, что там делается.

— Причалим туда, — предложил я Джиму. Сперва он уперся и ни за что не хотел соглашаться.

— Нечего там делать, — возражал он. — Не дай бог, еще на караульного наткнемся!

— Эх ты, голова! Какой караульный! Нечего там и сторожить-то: ну кому охота рисковать жизнью в такую ночь из-за пустяков, когда его каждую минуту грозит смыть волной и снести в реку?

Джим не мог против этого спорить.

— А зато, — продолжал я, — мы можем занять кое-что в капитанской каюте, что нам пригодится. Пари держу, там сигары по пяти центов штука, первый сорт. Пароходные капитаны люди богатые, они получают по шестьдесят долларов в месяц, им все нипочем. Прихвати-ка свечку в карман, Джим, я не успокоюсь, покуда не пошарю там немножко. Неужели ты думаешь, что Том Сойер пропустил бы такой случай? Ни за что на свете! Он назвал бы это приключением и непременно уж забрался бы на разбитое судно — тем более с опасностью для жизни. И уж как потом расписал бы свой подвиг! Подумаешь, ни дать ни взять Христофор Колумб, открывший Новый Свет! Право, жалко, что с нами нет Тома Сойера!

Джим поворчал немножко, но уступил, заметив, однако, что нам надо говорить между собой как можно меньше и потихоньку. В эту минуту сверкнула молния и озарила судно; мы причалили к шлюпбалке и там привязали плот.

В этом месте палуба стояла высоко над водой. Мы в потемках поползли вниз по ее скату к капитанской каюте, осторожно ощупывая пол ногами и протянув руки вперед, стараясь за что-нибудь уцепиться; было так темно, что ничего нельзя было разглядеть. Вскоре мы наткнулись на косяк люка, уцепились за него и очутились перед открытой дверью капитанской каюты. Вдруг что же мы видим? Внизу горит огонь! В ту же секунду до нас долетел шепот голосов.

Джим чуть не лишился чувств от страха, он шепнул мне:

— Пойдем поскорее отсюда!

— Хорошо, — говорю я и уж стал пробираться назад к плоту; но в ту же минуту раздался чей-то отчаянный вопль:

— Постойте, ребята, я клянусь, что не выдам! Другой голос отвечал довольно громко:

— Врешь, Джим Тернер! Не впервые ты так поступаешь. Всегда норовишь забрать двойную долю, да еще угрожаешь выдать нас. На этот раз кончено — надоели нам твои штуки, подлая собака!

Между тем Джим возвращался к плоту. Меня разобрало любопытство; уж Том Сойер ни за что бы не отступил теперь, и я не отступлю — посмотрим, что будет дальше. Я пополз вперед на четвереньках в узкий коридорчик и заглянул в каюту. На полу лежал человек, связанный по рукам и ногам; над ним стояло двое каких-то оборванцев; один держал в руках тусклый фонарь, другой — пистолет, дуло которого было направлено прямо на лежащего.

— Вот погоди, запляшешь ты у меня, низкая тварь! Несчастный корчился и вопил:

— Ради бога, Билл, не надо!.. Клянусь, не скажу никому! Человек с фонарем ехидно посмеивался:

— В самом деле не выдашь? В первый раз в жизни ты сказал правду, голубчик! Ишь как хнычет! А ведь если бы мы не связали его, он укокошил бы нас обоих. И за что, спрашивается? Просто так, за здорово живешь. За то, что мы стояли за свои права. Нет, дудки! Больше никого уж не станешь стращать, Джим Тернер! Погоди, однако, стрелять, Билл!

— Чего же тут мешкать, Джек Пакард! — возразил Билл. — Я стою на том, что нужно убить его. Разве он не застрелил точно так же старика Гатфилда?

— Но я не хочу убивать его. У меня на это свои причины.

— Да благословит вас Господь за такие слова, Джек Пакард! Век их не забуду, пока жив! — хныкал человек, лежащий на полу.

Пакард не обратил на это ни малейшего внимания, повесил фонарь на гвоздик и направился к тому месту, где спрятался я, позвав с собой Билла. Я отполз прочь, как только мог живее, но судно так сильно качалось, что мне трудно было отойти на далекое расстояние, и я прошмыгнул в другую каюту. Между тем негодяи пробирались вперед в потемках; дойдя до моей каюты, Пакард сказал Биллу:

— Войдем сюда!

Он вошел, а за ним и Билл. Но не успели они войти, как я уже очутился на верхней койке, так сказать, припертый к стене и горько раскаиваясь, зачем забрался сюда. Оба стояли, опершись руками о края койки, и толковали.

Я не мог видеть их, но чуял, где они стоят, по запаху водки. Я был рад, что сам не пью водки, впрочем, это все равно — они не угадали, что я тут, даже если б я и пил водку, потому что я старался задержать дыхание.

У меня душа ушла в пятки, да и всякому стало бы жутко слушать такой разговор. Они беседовали тихо и серьезно. Билл непременно настаивал на том, чтобы убить Тернера.