Чтение онлайн

Всадники покружились еще немного и ускакали прочь. Как только они скрылись из виду, я окликнул Бека. Сперва он не мог догадаться, откуда раздается мой голос. Он был страшно удивлен. Он велел мне зорко караулить и дать ему знать, когда враги опять покажутся: он знал, что они непременно замышляют какую-нибудь чертовщину, не иначе, и ждать придется недолго. Я очень желал бы слезть со своего дерева, да не смел. Бек принялся плакать и горевать; он надеялся, впрочем, что он с двоюродным братом Джо (так звали другого мальчика) еще отплатят за сегодняшний день — ведь его отец и оба брата убиты!.. У неприятеля тоже было двое-трое убитых. Шефердсоны застрелили его родных, спрятавшись в засаде. Бек говорил, что его отцу и братьям следовало бы подождать, пока подоспеют другие родственники, а то Шефердсонов было уж чересчур много. Я спросил, что сталось с молодым Гарнеем и мисс Софией. Он отвечал, что они переправились через реку и теперь в безопасности. Я очень обрадовался; но Бек сердился и жалел, что ему не удалось убить молодого Гарнея в тот день, когда он стрелял по нему в лесу; тогда ничего бы этого не случилось!

Вдруг… паф, паф, паф! Раздаются выстрелы из трех-четырех ружей сразу, — враги прокрались лесом и зашли в тыл пешком! Мальчики бросились в реку — оба были ранены, — и поплыли по течению, а Шефердсоны бежали вдоль берега, все стреляя по ним, крича во все горло: «Бей их, бей их!» Мне стало так дурно, что я чуть не свалился с дерева… Не стану я рассказывать все подробно — мне опять сделается дурно. Я горько сожалел, зачем попал на берег в ту памятную ночь; уж лучше бы мне утонуть, чем видеть такие ужасы! Никогда в жизни я не отделаюсь от этих воспоминаний!..

Я просидел на дереве, покуда совсем не смерклось; страшно было слезать. Порою я слышал ружейные выстрелы в лесу; два раза я видал, как мимо проскакали небольшие группы всадников с ружьями, — значит, кутерьма еще продолжалась.

Грустно мне было на сердце; я дал себе слово никогда больше не подходить близко к роковому дому; мне казалось, что во всем отчасти я виноват: вероятно, на том клочке бумаги Гарней извещал мисс Софию, что они должны где-то встретиться в половине третьего и бежать вместе; мне следовало тогда же сказать ее отцу про эту записку, — быть может, он просто запер бы дочь и не случилось бы вовсе такой страшной резни.

Сойдя с дерева и пробираясь вдоль берега, я наткнулся на оба трупа, лежавшие на самом краю воды; я вытащил их на берег, прикрыл им лица и ушел как можно скорее. Я немного всплакнул, закрывая мертвое лицо Бека, — он всегда был так добр ко мне!

Между тем постепенно стемнело. Я так и не возвращался к дому, а забрался в лес и направился к болоту. Джима не было на островке; я стал торопливо пробираться к закрытой бухточке сквозь чащу ив. Я сгорал от нетерпения вскочить на плот, поскорее убраться из этого ужасного края, но плот исчез! Господи, как я перепугался! С минуту я не в состоянии был перевести дух. Потом как крикну изо всей мочи… Чей-то голос отозвался неподалеку, в нескольких шагах:

— Боже мой! Вы ли это, душенька? Потише, не шумите!

То был голос Джима — и как сладко звучал он для меня в эту минуту! Я пробежал еще небольшое расстояние по берегу и попал на плот; Джим подхватил меня в свои объятия и расцеловал, не помня себя от радости.

— Господь с вами, дитятко, а я уж, право, думал, что вы убиты!.. Джек прибегал сюда и сказал, что, кажется, вас тоже застрелили, так как вы больше не показывались дома. Как раз вот теперь я собирался провести плот к самому устью бухты, чтоб быть наготове отплыть тотчас же, как только Джек придет опять и скажет мне точно, что вас нет на свете. Уж как же я рад, что вижу вас целым и невредимым, душа моя!

— Значит, все обстоит благополучно, — сказал я, — теперь они меня не найдут, подумают, что я тоже убит, а тело мое поплыло по течению… Не будем терять времени, Джим, скорее выплывай на середину реки!

Я не мог успокоиться и прийти в себя, покуда плот не отплыл на две мили и не выбрался на самую середину Миссисипи. Тогда мы вывесили наш сигнальный фонарь и снова почувствовали себя свободными и в полной безопасности. Со вчерашнего дня я не ел ни крошки. Джим достал мне ржаную лепешку, свинины, капусты — нет ничего на свете вкуснее капусты! А покуда я ужинал, мы беседовали между собой и отводили душу. Я был ужасно доволен, что уехал подальше от всяких кровавых распрей, а Джим радовался, что выбрался наконец из своего болота. Мы оба согласились, что нет жилища лучше плота! В других местах все время чувствуешь себя как-то неловко, — то ли дело на плоту! Там живется так свободно, легко и привольно!

Прошло два-три дня; можно сказать, они проплыли мимо, проскользнули для нас тихо, ровно, приятно! Река в этом месте была чудовищно широкая — иногда в полторы мили шириной. По ночам мы плыли, а днем прятались на берегу. Чуть время близилось к рассвету, мы прекращали плавание, причаливали — почти всегда у какого-нибудь прибрежного острова, поросшего хлопчатником; нарезав веток, мы прикрывали ими плот. Потом забрасывали удочки. А сами соскакивали в воду и купались, чтобы освежиться и придать себе бодрости; затем, присев на песчаном краю берега, где вода по колено, мы наблюдали, как светает. Кругом тишина — ни звука, словно все вымерло, разве кое-где квакают лягушки. Сначала, если глядеть на воду, видна только какая-то темная линия; это леса на той стороне реки; ничего больше и не разберешь; потом появляется на небе белесоватое пятно; мало-помалу оно расплывается, растет, река тоже бледнеет, из черной превращается в сероватую. Вдали виднеются движущиеся темные точки; это — торговые барки-плоскодонки и тому подобные суда или длинные черные полоски: это плоты. Порою оттуда слышны царапанье метлы или смутные голоса — ведь в такой тишине звуки доносятся издалека. Туман клубится над водою, восток алеет и бросает розоватый отблеск на реку. Вон там, вдалеке, на другом берегу, у самой опушки леса виднеется бревенчатая избушка, должно быть дровяной склад… а вот подымается легкий утренний ветерок, такой свежий, прохладный, и тихо обдувает вас с ног до головы, ветерок благоуханный, душистый; от него веет лесом и цветами; наконец, настает день, все улыбается при ярком сиянии солнца; птички певчие встрепенулись и подняли гомон…

В такую пору никто не обратит внимания на легкий дымок; и вот мы снимали рыбу с крючков и начинали стряпать горячий завтрак Поев, мы опять принимались глядеть на тихую, безмятежную реку, пока нами не овладевала дремота. Иногда мимо проползет пароход, да так далеко, вдоль того берега, что ничего на нем не разберешь, даже не узнаешь, какой он — колесный или винтовой; а потом битый час ровно ничего не видно и не слышно — такая тишь да гладь. Вон опять скользит мимо плот, а на нем тешут доски — это почти всегда делают на плотах; вы ясно видите, как сверкает и опускается топор — в этот момент вы не слышите никакого звука, но вот топор подымается снова, и когда он уже над головою человека, тогда только вы явственно слышите удар: чек! Так-то мы проводили весь день, лениво слоняясь по лесу или наблюдая и прислушиваясь.

Один раз стоял густой туман; на всех плотах и судах, идущих мимо, били в жестяные сковороды, чтобы избежать столкновения с пароходами. Барка или плот проходили от нас совсем рядом — мы могли слышать, как люди разговаривали, бранились или смеялись; мы отчетливо слышали каждое слово, но людей не видели; даже жутко становилось, словно призраки или духи какие снуют по воздуху. Джим уверял, что это непременно духи.

— Нет, — возразил я, — духи не стали бы так выражаться: «черт побери этот проклятый туман».

Как только наступала ночь, мы собирались в путь; выбравшись на середину реки, мы пускали плот по течению, а сами, закурив трубки, болтали ногами в воде и разговаривали между собой про всякую всячину, — мы всегда ходили голые, и днем и ночью, когда только не мучили нас москиты: новое платье, которое сшили мне родители Бека, было слишком нарядно и стесняло меня, да и вообще я не нуждался в одежде.

Иной раз вся река была нашей собственностью на долгое время. Вдали виднелись мели и острова; только порою мелькнет огонек — это свеча в избушке, или на самой воде загорится огонек на плоту или барке; иногда донесется свист или песня матроса… Славно жить на плоту! Вверху расстилается небо, все усеянное звездами; мы любили лежать на спине, глядеть и рассуждать о звездах — что они, сделаны кем-нибудь или так, явились сами собой? Джим уверял, будто они сделаны, а я говорил, что они явились сами, потому что слишком было бы долго делать их поштучно — ведь такое их множество! Джим полагал, что, может быть, луна их вывела; ну, это еще похоже на истину, я против этого не стал спорить, потому что сам видал, как лягушка вывела пропасть детенышей. Особенно любили мы следить за падающими звездами, как они стремглав летят вниз! Джим думал, что они испорчены и поэтому их выбрасывают вон из гнезда.

Раз или два в течение ночи мы видели пароход, скользивший мимо в потемках; время от времени он выбрасывал из трубы целые снопы искр, и они сыпались дождем в реку — очень красиво было смотреть. Но вот пароход огибал мыс, огни его меркли и исчезали, шум колес замирал в отдалении, и опять на реке водворялась тишина; волны, поднятые пароходом, баюкали нас на плоту, как в люльке; затем опять бог весть сколько времени не слыхать ни звука, разве только кваканье лягушек

После полуночи прибрежные жители укладывались спать, и тогда часа на два — на три берега становились совсем черными — не видно было ни одного огонька в избушках. Эти-то огоньки и служили нам вместо часов — первый вновь загоревшийся огонек означал, что скоро утро, и тогда мы спешили отыскать себе местечко, где бы спрятаться и причалить к берегу.