Чтение онлайн

Меня клонило ко сну, Джим предложил покараулить за меня. Этот негр всегда был очень добр ко мне. Я было забрался в шалаш, но король с герцогом так раскинулись, что мне уже не нашлось местечка, — и я устроился снаружи. Дождь был мне нипочем, ночь стояла теплая, а волны хлестали в ту пору невысоко. К двум часам, однако, они опять разбушевались; Джим хотел было разбудить меня, да одумался; ему показалось, что волны еще не настолько сильны, чтобы причинить нам вред. Но он ошибся — вдруг нагрянул огромный вал и смыл меня за борт. Джим чуть не помер со смеху. Я еще не видывал такого охотника посмеяться, как этот Джим!

Тогда я сменил его на вахте, а Джим улегся и захрапел; мало-помалу буря стала стихать и скоро совсем прекратилась. Когда показался в избушке первый огонек, я разбудил его, и мы убрали плот на дневную стоянку.

После завтрака король вытащил старую, засаленную колоду карт, и они с герцогом начали играть вдвоем по пяти центов партию. Потом им это надоело; они принялись обдумывать «план кампании», как они выражались. Герцог пошарил в своем ковровом саквояже, вынул оттуда пропасть печатных афиш и стал читать вслух.

На одной афише говорилось, что «знаменитый доктор Ар-ман де Монтальбан из Парижа» прочтет лекцию о науке френологии в таком-то и таком-то зале, в такой-то день; входные билеты по десять центов; при сем он будет «выдавать бюллетени о характерах данных лиц, по двадцати пяти центов с персоны». Герцог объяснил нам, что этот доктор Арман — он сам. На другой афише он же бьш назван «известным всему миру трагиком, исполнителем шекспировского репертуара, Гарриком Младшим из Друри-Лейнского театра в Лондоне». Словом, на каждой афише он назывался другим именем и похвалялся разными диковинными подвигами, вроде того, например, что «находил воду и золотую руду с помощью волшебного жезла» или рассеивал «чары колдунов» и тому подобное.

— Но трагическая муза — все-таки моя любимица! — воскликнул он, — Пробовали вы когда-нибудь играть на подмостках, ваше величество?

— Нет, — отвечал король.

— В таком случае, вы попробуете в скором времени, — решил герцог. — В первом же городе, куда мы пристанем, мы найдем зал и разыграем бой на шпагах из «Ричарда Третьего» или сцену на балконе из «Ромео и Джульетты». Что вы на это скажете?

— На все согласен, с великим удовольствием, если только это принесет нам деньги, Бриджуотер, но, видите ли, я не имею понятия, как представлять на театре, слишком мало мне довелось видеть представлений на своем веку. Я был еще слишком мал, когда отец мой приглашал актеров во дворец. Как вы думаете, можно будет научить меня?

— Нет ничего проще!

— Ну и отлично. Мне как раз хочется чего-нибудь новенького! Начнем сейчас же, чего долго думать?

Герцог рассказал ему историю Ромео, кто он такой был и кто была Джульетта, прибавив, что он сам всегда играет роль Ромео, так что королю придется представлять Джульетту

— Но если Джульетта была совсем молоденькая девушка, — ведь странно будет ее видеть с лысой головой и седой бородой…

— Нет, уж вы не беспокойтесь: здешние провинциальные неучи и не подумают об этом. Вдобавок, вы будете в костюме, а это большая разница. Джульетта на балконе любуется на луну, перед тем как ложиться спать; на ней надет шлафрок и ночной чепец с рюшами. Здесь у меня и костюмы для всех ролей.

Он вытащил два-три костюма из коленкора, наклеенного на картон. Это были, по его словам, средневековые доспехи для Ричарда III и для другого актера; потом длинный, белый ночной капот и чепец с рюшами. Король остался очень доволен. Герцог вынул книжку и принялся читать роли — и как великолепно, с каким жаром! Он метался как угорелый, махал руками, чтобы показать, как следует играть; потом он передал книжку королю и велел ему вызубрить свою роль наизусть.

Милях в трех, в излучине реки, лежал маленький городок; после обеда герцог объявил, что он уже обдумал средство плыть и днем без малейшей опасности для Джима, — теперь он намеревался пристать к этому городку и там устроить задуманное дело. Король сказал, что и он пойдет тоже посмотреть, нельзя ли и ему чем поживиться. У нас вышел весь запас кофе, и Джим посоветовал мне ехать с ними вместе на шлюпке и купить немного кофе.

Городок казался точно вымершим, на улицах не было ни души, тишина стояла мертвая, как в воскресный день. Какой-то больной негр, гревшийся на солнышке, рассказал нам, что все от мала до велика, исключая разве хворых да стариков, отправились в лес, мили за две, на митинг. Король разузнал хорошенько, где это место, и решил пойти туда, попробовать, нельзя ли там обделать какое-нибудь выгодное дельце; он предложил мне идти с ним.

Герцог сообщил нам, что ему хотелось бы отыскать типографию. Скоро мы нашли, что искали: жалкое подобие типографии, помещавшееся наверху, над столярной мастерской; и наборщики и столяры — все ушли на митинг, оставив двери незапертыми; это был грязный закоулок, заваленный хламом, закапанный чернилами, с разными объявлениями по стенам, изображающими лошадей и беглых негров. Герцог скинул с себя сюртук и принялся за свое дело, а мы с королем отправились на митинг.

Дошли мы туда в полчаса, обливаясь потом — день стоял страшно жаркий. Там собралось, по крайней мере, с тысячу человек отовсюду, на двадцать миль в окружности. Весь лес кишел фурами, лошадьми, которые ели из колод, отмахиваясь от мух; были кое-где устроены навесы на шестах, крытые ветвями; там продавали лимонад, пряники, арбузы, наваленные грудами, зеленую кукурузу и тому подобные гостинцы.

Под такими же навесами, только попросторнее, толпы народа слушали проповедников. Скамейки были сделаны из грубых досок, с пробуравленными дырками и продетыми в них палками вместо ножек. Спинок не полагалось. Проповедники громоздились на высоких кафедрах, в конце навеса. У женщин были надеты большие капоры, защищавшие от солнца; некоторые щеголяли в шерстяных домотканых фуфайках, и только немногие, помоложе, были одеты в ситец. Многие парни были просто босиком, а ребятишки бегали в одних рубашонках. Старушки вязали чулки, а молодежь украдкой любезничала между собой.

Под первым навесом, куда мы пришли, проповедник читал народу гимн. Прочтет строчки две — и все начинают петь; так величественно это выходило, столько их пело и с таким одушевлением! Народ постепенно увлекался и пел все громче и громче; наконец, дошло до того, что некоторые принялись завывать, а иные так просто орать изо всей мочи. Потом проповедник начал читать свою проповедь и принялся за это дело серьезно: он то метался по кафедре, то наклонялся вперед, вытянув руки; туловище его было все время в движении, и он выкрикивал слова во все горло. Время от времени он поднимал кверху свою Библию, раскрывал ее и показывал слушателям, восклицая: «Вот медный змий в пустыне. Взгляните на него и будете живы». И народ кричал: «Слава! А-а-минь!» Среди этих стонов, воплей и восклицаний проповедник продолжал: «Придите сюда на скамью кающихся! Придите, погрязшие во грехах! (Аминь!) Придите, больные и страждущие! (Аминь!) Придите, хромые, расслабленные и слепые! (Аминь!) Придите, бедные и нуждающиеся; погрязшие во стыде! (А-аминь!) Придите, все натруженные, обремененные и оскверненные, придите, сокрушенные духом, придите, скорбящие сердцем, придите в ваших лохмотьях, грехах и грязи. Вас ждут воды очищения! Двери Небес отверсты! Войдите туда и опочийте!» (А-аминь! Слава Господу! Аллилуйя!)

И так беспрерывно. Невозможно было разобрать, что говорит проповедник, за этим шумом и криком. Многие слушатели в толпе вскакивали с мест, силой проталкивались вперед, а слезы так и текли у них по щекам; когда же все грешники собрались в кучу перед скамейками, они стали петь, кричать и бросались на солому как бесноватые.

Однако я заметил, что мой король куда-то пробирается, потом голос его стал перекрывать все другие голоса; наконец, смотрю — он уже на кафедре: просит проповедника позволить ему сказать несколько слов народу. Тот согласился. Король рассказал, что был пиратом, целых тридцать лет, в Индийском океане и что прошлой весной его экипаж порядочно-таки сократился после жаркого боя, а теперь он вернулся домой набрать себе новую команду; но, слава богу, в прошлую ночь его ограбили дочиста и высадили с парохода без единого гроша за душой. Но он очень рад, ничего лучшего и не могло случиться с ним, теперь он совсем другой человек и счастлив впервые за всю жизнь. Бедный, обобранный кругом, он начнет все сызнова, вернется к Индийскому океану и посвятит остаток дней своих на то, чтобы обращать пиратов на путь истины и добродетели; лучше его никто не в состоянии этого сделать, потому что он знаком со всеми пиратами океана, и хотя много времени потребуется ему, чтобы добраться туда без гроша денег — все же он доберется во что бы то ни стало, и всякий раз, как ему удастся обратить пирата на путь истинный, он скажет ему: «Не благодари меня, не восхваляй, — все это дело тех добрых людей на поквилльском митинге, братьев во Христе и благодетелей, а также вот этого доброго проповедника, самого истинного друга всякого пирата!»

Вслед за тем он ударился в слезы, а за ним и вся публика. Кто-то крикнул:

— Складчину в его пользу, складчину!

С полдюжины слушателей вскочили с мест и кричали:

— Пусть он обойдет кругом с шапкой!

Все согласились, и проповедник тоже. И вот король обошел всю публику со шляпой в протянутой руке, поминутно вытирая себе глаза; он благодарил их и восхвалял за то, что они так милостивы к бедным пиратам. Многие хорошенькие девушки со слезами просили у него позволения расцеловать его на память; он охотно соглашался и даже некоторых обнимал и чмокал раз по пять-шесть. Все приглашали его остаться у них с недельку, каждому хотелось, чтобы он погостил у него в доме, считая это для себя особенной честью. Но он возражал, что так как это последний день митингов, то он мало принесет пользы, да и к тому же он торопится поскорее на Индийский океан, чтобы уже немедля начать обращение пиратов.