Чтение онлайн

— Эй, Джим! — крикнул я и выскочил из-за кустов.

Он вздрогнул как ужаленный и уставился на меня в ужасе. Потом бросился на колени и сложил руки с мольбою:

— Ради бога, не троньте меня! Я никогда не сделал ничего дурного привидениям!.. Ей-ей, я всегда даже любил мертвецов и все старался угождать им. Ступайте себе назад в реку, только не троньте бедного Джима, он всегда был вашим приятелем…

Ну, разумеется, я сейчас же объяснил ему, что вовсе и не думал умирать. Я так рад был увидеться с Джимом! Теперь уж мне не будет скучно. Я сказал ему, что не боюсь его — уж он-то меня не выдаст. Пока я болтал, он в изумлении пялил на меня глаза, не говоря ни слова.

— Однако уже рассвело, — сказал я наконец, — пора завтракать. Поправь-ка костер.

— Стоит ли разводить огонь, чтобы варить землянику да траву? Ах, впрочем, у вас ведь ружье! В таком случае мы можем добыть кое-что и посытнее земляники.

— Земляника? Неужели ты только этим и питался?

— Я ничего не мог достать другого, — отвечал он.

— Давно ли ты здесь, на острове, Джим?

— Я пришел сюда в ночь после того, как вас убили.

— Как, и все время ничего не ел, кроме одной земляники?..

— Нет, сэр, ровно ничего.

— Ну и проголодался же ты, должно быть!

— Еще бы! Кажется, съел бы целую лошадь, право! А вы давно здесь?

— С той самой ночи, как меня убили.

— Ну?.. Да как же вы перебивались? Правда, ведь у вас ружье, — это чудесно. Подстрелите-ка что-нибудь, а я покуда разведу огонь.

Мы отправились к тому месту, где находилась лодка, и, пока он разводил костер на лужайке между деревьев, я притащил свинину и кофе, кофейник, сковородку, сахар и оловянную чашку с блюдечком; негр был ошеломлен — он вообразил, что все это делается чародейской силой. Я выловил хорошую, крупную щуку, а Джим выпотрошил ее ножом и зажарил.

Когда завтрак был готов, мы расположились на травке и съели его моментально — в особенности усердно уплетал Джим. Бедняга совсем изнемог от голода. Наевшись досыта, мы прилегли понежиться.

— Слушайте-ка, — начал Джим, — кого же, наконец, убили в лачуге-то, если не вас?

Я рассказал ему, как было дело, и он подивился моей смекалке. Вряд ли и самому Тому выдумать такую мудреную штуку!

— А ты как сюда попал, Джим? — спросил я в свою очередь. Он смутился и в первую минуту не знал, что отвечать.

— Да уж лучше не говорить… — произнес он наконец.

— Почему, Джим?

— Есть на то причины. Впрочем, ведь вы не донесете на меня, не так ли, Гек?

— Умереть на месте — не донесу, Джим.

— Хорошо, я вам верю, Гек… Ну, я… я бежал…

— Джим!

— Помните, что вы обещали не доносить…

— Обещал и сдержу слово. Как честный индеец, сдержу. Люди, пожалуй, назовут меня подлым аболиционистом и будут презирать за то, что я молчу, но что за беда! Я никому не скажу и не отступлюсь от своего слова. Теперь рассказывай.

— Вот знаете ли, как это было: старая барышня, то есть мисс Уотсон, обращалась со мной очень строго, однако же уверяла, что никогда не продаст меня в Орлеан. А между тем стал я замечать, что в последнее время частенько наезжает к нам один торговец неграми — ну, я и струсил. Ну-с, раз поздно вечером подхожу я к двери, она не была притворена, и слышу, как старая барышня рассказывает сестрице, что она намерена продать меня в Орлеан. Ну, положим, ей и не хотелось бы, да за меня сулят восемьсот долларов — такую кучу денег, что устоять невозможно. Вдова и так и сяк старалась уговорить ее, чтобы она этого не делала; а я даже не стал ждать, что будет дальше, собрался и дал стрекача.

Вот побежал я первым делом на берег, надеясь взять ялик и уплыть куда-нибудь подальше от города, но кругом народ еще не улегся, я и спрятался покуда в старом сарае. Там я просидел всю ночь. Все время кто-нибудь да сновал вокруг сарая. Наконец, часов около шести утра, заходили мимо ялики, а часам к восьми только и разговору было о том, как ваш папаша пришел в город и рассказал, будто вас зарезали. Все ялики были полны дам и господ, — все отправлялись посмотреть на место убийства. Иной раз любопытные останавливались на берегу, отдыхали маленько, прежде чем переправляться через реку; из разговоров я и узнал про ужасное происшествие. Очень я тогда огорчился, Гек, мне было вас жалко, но теперь уж прошло!..

Я пролежал под стружками весь день, Я был голоден, но не боялся, зная, что старая мисс и вдова отправятся на духовную беседу' сразу после завтрака и пробудут там целый день; кроме того, они подумают, что я ушел в поле со скотом на рассвете, значит, не станут искать меня до вечера. Остальная прислуга тоже не хватится меня — все разбредутся погулять, как только старые господа уйдут из дому.

Когда стемнело, я выбрался на дорогу, что идет вдоль берега, и прошел мили две до того места, где уже нет никакого жилья. Я стал раздумывать, что мне делать: если пойти пешком — собаки непременно отыщут след; если украсть ялик и переплыть — тотчас хватятся пропавшего ялика и узнают, что я переправился на ту сторону, значит, тоже нападут на след. Нет, думаю, лучше сесть на плот — тот следов не оставит. Вижу, как раз плывет мимо большой плот, я сейчас же выплыл почти на середину реки, пробираясь между плавучих бревен и держа голову низко-пренизко, чтоб меня не заметили, поплыл против течения и ждал, пока плот приблизится. Тогда я осторожно схватился за корму, влез на плот и улегся на досках. Небо было все в тучах и кругом темно, ни зги не видать. Хозяин плота все время стоял на середине у фонаря и меня не заметил. Вода в реке еще прибыла, и течение было быстрое; я рассчитал, что часам к четырем утра я уплыву уже за двадцать пять миль, а перед рассветом потихоньку соскользну с плота, поплыву к берегу Иллинойса и удеру в лес.

Но мне не посчастливилось. Только успели мы поравняться с мысом острова, как вышел человек с фонарем. Я увидел, что тут нечего мешкать, соскользнул за борт и поплыл к острову. Сперва я надеялся, что могу пристать, где мне вздумается, однако ошибся — берег был слишком крут. Я доплыл почти до противоположной оконечности острова и уже там отыскал удобное местечко для высадки. Я побрел в лес, думая про себя, что не стану больше связываться с плотами, где есть фонари. Со мной была трубка, несколько спичек в шапке — они не промокли — и я был доволен.

— Значит, у тебя все время не было ни хлеба, ни мяса? Бедняга! А слыхал, как из пушки палили?

— Как же, я сразу догадался, что вас ищут, — и все посматривал из-за кустов.

Несколько птенчиков пролетели мимо и опустились. Джим сказал, что это верный признак дождя. Я было хотел поймать несколько птичек, да Джим не позволил, говорит, это дурная примета. Однажды отец его был сильно болен, а кто-то поймал птичку; тогда старуха бабушка сейчас же предсказала, что отец умрет — и он умер. Вообще у Джима было множество таких примет. Например, он уверял, что не надо рассказывать, что стряпают к обеду, — это приносит несчастье. То же самое, если вытряхивать скатерть после захода солнца. А вот еще что: если помрет человек, у которого был улей, об этом надо оповестить пчел до солнечного восхода следующего дня, а то все пчелы ослабеют и подохнут. Джим уверяет, что пчелы не жалят идиотов; но этому я не поверил, мне сколько раз случалось водиться с пчелами, и они никогда меня не жалили.

Кое-что из этого я слыхал и раньше, да не все. Джим знал все приметы. Он сам говорил, что почти все знает. Я заметил ему, что, кажется, все приметы предвещают беду. А нет ли каких-нибудь хороших примет?

— Есть, но очень немного, — отвечал он, — да они и не нужны человеку. К чему вам знать, что вам привалит счастье? Чтобы отогнать его, что ли? У кого волосатая грудь и волосатые руки — быть тому богатым. Ну, пожалуй, такую примету полезно и знать наперед. Живет человек в бедности и, чего доброго, еще потеряет всякий кураж и лишит себя жизни, если не узнает по примете, что ему суждено разбогатеть!