Поиграем?!
Шрифт:
— Ничем! — тихо сказала я, а потом заорал на всю мощь своих тренированных лёгких: — Ничем! Он конченный ублюдок! Но, знаешь что? Он хоть и ревновал меня даже к столбам, но никогда не изменял! Никогда! Слышишь! Он избивал до полусмерти тех, к кому ревновал, но никогда не предавал моё доверие! Никогда! — в горле запершило. Подкатывает давно забытая истерика в купе с астмой. А дождь хлещет по лицу, но от этого ни разу не лучше. — Я могу простить все! Я бы даже простила ему ту пощечину, если бы он попросил, но не измену! Я люблю тебя! До безумия! — закашлялась. Отдышалась и продолжила. — Никогда ничем не упрекала, потакала всем слабостям, отказывала всем, никогда на другого парня не посмотрела! Так за что мне это, Стужев, за что?
— Ты во сне назвала его имя, значит, у вас что-то было. — Уже более-менее спокойно сказал он, стоя в пол оборота. Охуеть логика!
— Стужев, — накатившая истерика сжимает лёгкие, но я держусь. Я должна попытаться! — Никита! С той SMSкой ты поверил, что не я писала! Так и сейчас поверь! Я не изменяла!
— Изменяла, шлюха! — и он сделал то, что меньше всего от него ожидала: он преодолел разделяющее нас расстояние и замахнулся…
Доведенная до кондиции я, не разбирая, что делаю, схватила выброшенную вперёд для удара руку, и одним точным ударом предплечья о колено сломала ее…
Шум дождя глушит неприятный треск костей… Будто самой сломали конечность…
Парень взвыл, и упал на колени, прижимая руку к себе.
А я закашлялась вслух…
Я сдохну здесь.
Я сдохла прямо сейчас.
— Проваливай отсюда, мразь! — заорал он, все ещё сидя на коленях… Я не послушала, попыталась помочь ему. Но он, видимо хотел просто отмахнуться, но попал мне по щеке… Закрыв глаза, подавила очередной приступ кашля, сняла с пальца кольцо.
Будто палец оторвали…
Бросив кольцо ему под ноги, развернулась и слегка пошатываясь и постоянно кашляя, пошла в дом.
Не обращая внимания ни на боль в ягодице, ни на боль в сердце…
Поверила, тупая идиотка, что он действительно любит тебя?
Польстилась на романтику?!
Ебанутая ебанашка, Романова, вот ты кто.
Думала, будет счастливая жизнь с любящим Никитой?
Три «ха-ха» четыре раза…
Пять с плюсом, Романова, замечательное исполнение.
В кухне сидела убитая мама и прихлебывала кофе.
Беременная идиотка!
Молча вырвала кружку из рук и, достав из шкафа сока, поставила коробку перед ней.
Нечего травить моих братишку с сестренкой.
И, не обращая внимая на мать, достала из аптечки антидепрессанты.
Здравствуйте, родные, я скучала.
Мать в прострации даже и не заметила, мои манипуляции, и как достаю из мини-бара бутылку виски.
— Где Ростислав? — хрипло спросила я и закашлялась. Таблетки в баночке неприятно застучались о стенки.
— У отца в кабинете. — Убито ответила она. — У твоего брата большие проблемы.
Разорву любую мразь, посмевшую обидеть моего старшего братика!
На каждые пять ступенек по таблетке успокоительного и три глотка виски.
Знаю, что мешать нельзя, ну, надеюсь не сдохну.
К кабинету отца я была уже достаточно захмелевшая, поэтому не чувствовала ни боли в ноге, ни вообще своего тела. Таблетки тоже действуют.
Тихо, так что меня даже не заметили, открыла дверь и встала у стены.
Делая тихие вдохи с ингалятором, прихваченным вместе с таблетками, успокаивает спазмы лёгких.
— Он обесчестил мою дочь! — с пеной у рта вопит непонятного вида мужик, нависая над столом, за которым сидит спокойный, как дохлая рыба батя. В одном углу как в воду опущенный сидит мой братишка, а вот в другом восседает какая-то девка. С ребенком на руках. — И ребёнка ей заделал! — все не успокаивается он, а девка победно улыбается. Хотя, девка она только на вид. Ей лет двадцать. — Ты обязан принять ребёнка под свою фамилию! А твой щенок признать его! И пускай он его обеспечивает! Маленький cученок!
— Уткни, пожалуйста, ебало. — Попросила я, закидывая очередную таблетку успокоительного и запивая её алкоголем. — Бесишь.
— Ярослава, успокойся. — Спокойно попросил батя. Ну да, ему-то на нас плевать… А вот братишка был проницательнее бати, поэтому-то именно он и спросил:
— Что, блядь, за таблетки ты принимаешь? — усмехнулась и, не отвечая, закинулась ещё одной и подошла к напуганной девушке, откидывая пеленку, которой был прикрыт младенчик.
— В общем так, господа наебатели, — начала я, — я не знаю, какую выгоду вы хотели извлечь из этого, но ребенок точно не наш. Во-первых, — язык начал заплетаться, поэтому пришлось повторить слово несколько раз, — он должен быть рыжим. Во-вторых, у него должен быть близнец, гены, блядь. Их не спрячешь. И в третьих, — и вот тут я не выдержала и подошла вплотную к мужику и заорала на ухо: — С какой это, блядь, стороны мой брат похож на корейца? — характерная желтоватая кожа и вырез глаз.
Мужик съежился до размеров атома, как и дочь его, а я хочу спать…
Уже на выходе из кабинета бросила:
— А знаете, почему ваша идея изначально была уебанской? — дождалась, пока все внимание сконцентрируется на мне. Мужик, судя по глазам, не мог понять, как это я их раскрыла. — Ростислав девственник!
И захохотала. Громко, надрывно, больше похоже на карканье. Захохотала и закашлялась до боли в легких.
Пьяная в стельку, даже не добралась до постели — упала на пушистый палас и заснула.
Холодная вода стекает по телу, вызывая неприятную дрожь.
Зябко.
Будто со стороны наблюдаю за собой же.
Тёплые руки касаются оголенной кожи, но я слишком запоздалое ощущаю эти прикосновения.
Два пальца во рту, и слышу отдалённый шепот:
— Не откуси мне пальцы, родная. — И эти самые пальцы двигаются глубже.
То заходя по самую глотку, то почти выходя из рта.
Касаются рвотного корня на небе…
Желудок скручивает судорога, а я чувствую, как по глотке ползет горечь.
Судорога за судорогой, и, когда рвать мне в принципе ничем не осталось, пальцы покинули глотку, а вода с обжигающе холодной сменилась на еле теплую.
Буквально обжигающие руки касаются тела, намыливают.
Вижу слишком размыто. Голова раскалывается.
Желудок снова заходится в спазме, и я выплевываю вышедшею воду.
— Тише, маленькая, я с тобой. — Снова отдаленный шепот. Ничего не чувствую.
Тошнит. Болит голова. Тело отказывается подчиняться.
Хочется утопиться.
Тёплая вода из душа смывает пену, а заботливые руки вынимают из воды, прижимая к горячей груди. И плевать, что это его любимая рубашка.
Он единственный, кто действительно любит меня.
— Росс. — хнычу, утыкаясь ледяным носом в шею. Чувствую, как она покрылась гусиной кожей.
— Тш-ш, маленькая, я знаю, я видел. И я убью его. Порву за мою маленькую сестренку. Я же предупреждал, что если он тебя обидит, я ему ебало разорву, а я, маленькая, слов на ветер не бросаю. — Меня уложили в нагретую кровать, а браток отстранился. Стало так холодно. В душе пусто. Будто очень важные кусок вырвали.