Чтение онлайн

Почему мои родители хотели, чтобы меня звали Легран, а в школе сказали, что я – Аносова? Я не понимала.

Тетя Шура, заметив мое состояние, сказала мне, что она очень любит исконно русские фамилии и моя понравилась ей, потому что это очень древнее великорусское имя, почетное и известное.

Однажды, когда занятия в детском саду и в классе, где училась моя сестра, заканчивались в разное время, мне пришлось сидеть одной в классе и ждать, когда за нами придет гувернантка. Тетя Шура посадила меня за маленький низкий столик с играми и картинками и сказала, что оставляет меня одну, так как знает: я буду умницей. Спустя некоторое время пришли два школьника постарше и начали шумно играть, запрыгивая на столы, бегая по скамейкам и возясь. Преподаватель из класса этажом ниже пожаловался директору, и тетя Шура сделала мне строгий выговор, полагая, что это я так шумела. Я ничего не ответила. Я знала по своему опыту о невозможности спорить с взрослыми, потому что они всегда все понимают по-своему. В конце концов выяснилось, что я не виновата.

«Почему ты не сказала, что это не ты? – спросила тетя Шура. – Когда тебя обвиняют в том, чего ты не делала, нужно объясниться. Нужно защищаться, надо говорить, что ты думаешь». Она поговорила обо мне с родителями и сказала им: «Этот ребенок слишком послушный, она во всем уступает своим товарищам. Она совсем не умеет защищаться. Если она продолжит быть такой уязвимой, то будет безоружна перед жизнью».

Тетя Шура была очень хорошим педагогом, потому что никогда не упускала случая укрепить мою веру в себя.

Я была очень счастлива в школе Кепке. Я оставалась там только один год. Папины дела пошли хуже, и, так как это была очень дорогая школа, я туда больше не вернулась.

Не знаю, почему меня не отправили в другую школу и мама взялась сама учить меня читать, писать и считать. Этого было явно недостаточно, и я сильно отставала в занятиях.

Нас воспитывали очень строго. Я думаю, так было в большинстве семей Петрограда. Очень рано нам начали прививать «хорошие манеры». Помимо игр на открытом воздухе, никогда нельзя было бегать, никогда нельзя было громко говорить, кричать, проявлять несдержанность, нельзя было никого разглядывать или первыми начинать разговор со старшими, никогда нельзя было делать личные замечания. Не следовало проявлять ни восторга, ни недовольства.

Когда в гостиной были приглашенные, дети должны были появляться следующим образом: войти, держа обе руки соединенными на уровне талии, пройдя несколько шагов вперед, сделать реверанс, придерживая низ юбки обеими руками, и, если им не предлагали остаться, выйти в противоположную дверь, не поворачиваясь к гостям спиной, насколько это возможно.

Один или два раза в месяц у нас устраивали званый обед, на который не допускали детей. В тот день мы обедали с бабушкой на игровом столе в нашей комнате. Бабушка не любила большие приемы, она говорила, что тонкости этикета высшего общества утомляют ее и она слишком стара, чтобы затягиваться в корсет.

Папа считал, что никто не умел принимать гостей лучше мамы. Она хотела создать у них великолепное впечатление о ее доме. Все должно было быть идеально: цветы располагались так, что не привлекали излишнего внимания и вносили утонченную нотку, сервированный со вкусом стол, быстрое, сдержанное и стильное обслуживание, лучшие вина, уютная и гармоничная атмосфера, ослепительная хозяйка дома и ее дочери, словно сошедшие с картины великого живописца.

В 1912 году сестра Ксения в возрасте двенадцати лет была принята на пансион в Павловский институт благородных девиц, бывший под высочайшим покровительством вдовствующей императрицы Марии Федоровны, и моя кузина Алиса присоединилась к ней в следующем году. Мы навещали Ксению каждое воскресенье. Стоимость обучения была не намного выше, чем в лицее, хотя институт был роскошный, как дворец: повсюду зеркала, хрустальные люстры, кованое железо, мрамор. И на стенах залов, которые служили гостиными, большие портреты царей и цариц династии Романовых.

Ксении там было очень хорошо. В целом, она чувствовала себя свободно во всех ситуациях и всегда находила, что уместно сказать в данный момент. Она была высокой и зрелой для своего возраста. Ее прекрасное лицо было типично русским, у нее были большие серые глаза, светлые и легкие волосы. Она хорошо занималась в классе, играла на фортепиано и обладала красивым голосом. Представляя ее, мама с гордостью говорила: «Это моя старшая дочь».

Ко дню визита вдовствующей императрицы в Павловский институт Ксению выбрали, чтобы прочесть вступление к поэме Пушкина «Медный всадник», которое воскрешает в памяти основание города Петром Великим. Поэма начинается с описания печальных пейзажей пустынных берегов Невы и показывает Петра, погруженного в свои мысли перед несущимися волнами широкой реки, представляющего себе город, который он хочет возвести в этом месте.

И Пушкин добавляет:

Ксению научили постепенно повышать тон, чтобы к концу отрывка он стал патетическим. К сожалению, волнуясь, она с самого начала взяла слишком пафосный тон и, форсируя его все больше и больше, почти с рыданием произнесла последнюю строфу:

«Кто эта девушка? – спросила вдовствующая императрица. – Кажется, у нее сильное чувство патриотизма» – и велела подозвать ее, чтобы поздравить.

Ксения провела в Павловском институте два года, затем, не желая больше быть интерном, поступила в лицей. Она вернулась из Павловского института убежденной монархисткой и пламенной православной верующей.

Вечером, перед сном, она долго оставалась перед иконами в своей комнате, стоя на коленях, медленно совершая крестные знамения, низко кланяясь, произнося вполголоса вечерние молитвы. Затем она целовала иконы и падала ниц перед ними. Ксения, как и все дети, надевала длинную и свободную ночную рубашку и со сложенными руками и возведенными к иконам глазами выглядела впечатляюще.

Однажды папа вошел в ее комнату, когда она молилась, и нашел смешным и лицемерным такой способ молитвы, говоря, что молитва идет из глубины души и не требует всей этой театральной постановки. Он был очень недоволен, что Павловский институт дал Ксении такие обрядовые привычки.

К нам часто приезжала двоюродная сестра папы, тетя Лиля. Мы очень любили ее. Ей было сорок лет. Высокая и стройная, с голубыми глазами и каштановыми волосами, она была похожа на папу. По словам мамы, из всех друзей папы она лучше всех понимала его и была наиболее близка ему интеллектуально. Она часто подолгу беседовала с папой на самые разные темы, и их единственное разногласие касалось именно религиозных привычек Ксении.

Тетя Лиля говорила: «Ты не имеешь права вмешиваться в ее духовный мир. Внешнее выражение ее молитвы, несомненно, соответствует серьезности духовных требований, и ее вечерняя молитва согласуется с обычаями Православной Церкви».

«Я не могу допустить, чтобы она разыгрывала спектакль перед самой собой. Я не хочу, чтобы эта манерность приучила ее выставлять напоказ религиозные чувства», – отвечал папа.

Тетя Лиля горячо защищала Ксению. Она говорила, что папа, воспитанный вне каких-либо религиозных традиций, не мог понять, что принадлежность к Церкви – это самое ценное, что можно пожелать ребенку, и что нужно предоставить ей полную свободу молиться так, как она того пожелает.

Я считала, что тетя Лиля права, и восхищалась, как правильно она выражает то, что я сама чувствовала, не будучи в состоянии сформулировать. Более того, я думала, что Ксения имела право в своей комнате делать то, что ей хочется. На ее месте я продолжала бы тайно молиться по-своему, но Ксения была послушна и в дальнейшем просто произносила, как и я, короткие молитвы, стоя на коленях на кровати.