Чтение онлайн

— Ну, что у нас сегодня болит?

Я не любил говорить о своем состоянии. Не любил говорить об Ираке. Не любил незнакомцев. Словом, я был типичный ветеран с психологическими проблемами. Неужели в госпитале УДВ этого не понимали? Почему они не давали мне лекарства, не назначали лечения, а вместо этого заставляли меня мотаться туда-сюда? У них был недобор персонала и скудное финансирование, наверное, потому что правительство не хотело признавать, какой урон нанес Ирак стране. Но в том состоянии я воспринял это все на свой счет. Они не хотят помочь именно мне. Хотят, чтобы я просто ушел. Хотят притвориться, будто меня нет. Это было предательство. Очередное предательство армии Соединенных Штатов, которую я любил и которой служил.

Той осенью меня приняли в магистратуру Колумбийского университета. Я сообщил родителям, что подаю документы туда, когда отказался от места в Агентстве по управлению в ЧС, но знал, что они мне не поверили. Поэтому послал им письмо о зачислении в университет без всяких объяснений. Несколько месяцев я варился в собственной злости, предательства со стороны отца и армии перемешивались в моей голове. В лице отчитывавшего меня отца я видел лицо убийцы, который пришел отнять мою жизнь. Письмо о зачислении было элегантным посылом куда подальше.

Учеба началась в январе. Колумбийский университет находится в северо-западной части Манхэттена, а это больше часа езды из Сансет-Парка (на то, чтобы перебраться поближе, у меня не было ни средств, ни душевных сил). В метро у меня стучали зубы, желудок сжимался, часто начинались тяжелые головные боли, меня выворачивало над мусорными урнами на платформах подземки. Сказать, что иногда мне хотелось развернуться на полпути и бежать назад в квартиру, было бы неправильно: это отчаянное желание я испытывал каждое утро. Но я заставлял себя терпеть. Возможно, я был сломленный солдат — и я говорю это с гордостью, а не со стыдом, — но я не был неудачником. Колумбийский университет был моей путевкой из Сансет-Парка и из моей изуродованной жизни. Я понимал: без магистратуры мне не на что будет жить, и тогда я умру в постели, и несколько дней мое тело будет лежать в пустой квартире.

Признаюсь, иногда я приходил в аудиторию пьяным. Перед каждым занятием я хоть немного, да выпивал для храбрости. Часто выходил посреди лекции, смотрелся в зеркало в туалете и поражался тому, что глаза у меня выпучены, а все лицо покрыто потом. Презентации для семинара вызывали у меня паранойю и тревогу. Я проклинал себя за тупость. Ведь я делал доклады для полковника Макмастера и вышестоящих офицеров. Выступал перед генералами в Американском институте предпринимательства в области исследования социальной политики — и давал им советы, как вести войну. Держал в своих руках жизни тысячи людей. Всегда показывал себя первоклассным специалистом. Почему теперь я боялся представить университетский проект перед пятнадцатью равными мне соучениками?

Вне занятий я почти ни с кем не разговаривал. Как я узнал позже, соседи в Сансет-Парке меня побаивались. Понятия не имею, что думали обо мне однокашники. Я являлся в аудиторию, потел на лекциях, уходил и направлялся прямиком в бар или в ночной магазин, где брал большую бутылку «Будвайзера» в бумажном пакете. В свободное от занятий время я тридцать часов в неделю проводил в Бруклинском ветеранском госпитале, борясь за получасовой прием врача, или за один-два сеанса терапии, или за пару рецептов. У меня болела спина. Болело разбитое колено. Голова раскалывалась и кружилась. Я упал с бетонной лестницы в метро и потерял сознание. Меня терзали мигрени. Я делал успехи, ходил на занятия, но усилия, которые я на это тратил, меня выматывали до предела.

Кульминация настала 7 мая 2008 года, в конце моего первого семестра в Колумбийском университете. В тот вечер по приглашению организации, поддерживающей ветеранов, «Проект раненый боец» («Wounded Warrior Project»), я поехал в Нью-Джерси на концерт Брюса Спрингстина. Хотя я выпил рома с колой в баре вестибюля для успокоения нервов, посреди шоу у меня случился приступ паники. Учащенно дыша и чувствуя дурноту, я сел в автобус, а потом поехал на метро назад, домой. Я был жалок, абсолютно жалок. Я съежился в своем пальто, сжимая нож в кармане и спрашивая себя, с чего мне вообще взбрело в голову, что я смогу выдержать такое мероприятие, как концерт Брюса Спрингстина? В часе езды от дома? В моем-то состоянии? Вот уж бред.

В метро было блаженно пусто, хотя еще не было и полуночи. Когда поезд подъезжал к Бруклину, в вагоне ехали только я, пожилая азиатская пара и еще один пассажир. Потом зашли два молодых латиноса. Они искали неприятностей, это я сразу понял. Один запихнул в рот последний кусок того, что он там ел, и бросил обертку прямо на колени пожилой женщины. Потом начал на нее ругаться по-испански. Такого неуважения я не мог потерпеть.

— Хватит, — сказал я.

— Что не так, омбре? — спросил молодой наглец, наступая на меня.

— Я сказал: подбери мусор и сядь.

— Ты хочешь нарваться?

— По-моему, ты уже нарвался.

Он попер на меня, но я знал, что он собирается сделать, поэтому встал и без напряжения отправил его в конец вагона. Потом потерял равновесие, — а может быть, поезд качнулся, или трость скользнула, или спина подвела, — и после ослепляющей вспышки боли мир померк.

Меня обнаружили позже без сознания на платформе линии Е на станции «4-я авеню и 9-я улица», со сломанной лодыжкой и лужей крови вокруг головы. Я очнулся на следующий день в Лютеранском госпитале. Очередное повреждение мозга. Очередное кровавое месиво. Какая точная картинка моей тогдашней жизни. На этот раз в ней не было ничего смешного.

Меньше чем через два месяца я узнал о собаках.

Не знаю, как вам описать, насколько сильно изменилась моя жизнь после того, как я прочитал электронное письмо 1 июля 2008 года (я только что понял: это тоже был вторник; придется добавить этот пункт к моему списку надуманных версий происхождения клички). Организация «Проект раненый боец», помогающая ветеранам и пригласившая меня на концерт Брюса Спрингстина, отправила мне это сообщение. Вообще они рассылали разные сообщения почти каждый день, но я не читал их. Однако меня заинтриговал подзаголовок «Проект раненый боец и Щенки за решеткой». «Щенки за решеткой»?

Сообщение было примерно таким: «Дорогие бойцы, пожалуйста, обратите внимание. Программа „Щенки за решеткой“ бесплатно распределяет тридцать собак в год среди ветеранов Ирака и Афганистана, страдающих ПТСР, получивших травматические повреждения мозга или иные увечья. Я прикрепляю к письму брошюру „Собачьи теги“, в которой рассказано о программе и о форме заявления».

Стоило мне прочитать прикрепленное описание, как я осознал, что эта программа просто создана для меня. Меня выматывало социальное беспокойство, а собаки были обучены улавливать и смягчать эмоциональные расстройства. Я страдал от головокружения и часто падал, а собака помогла бы мне держать равновесие. Из-за сломанных позвонков я едва мог шнурки завязать, а собака стала бы поднимать и приносить оброненные предметы. Я был идеальной кандидатурой. У меня был сложный период, но я работал над своим будущим. Я был лидером, так что умел справляться с ответственностью. Я был трудолюбив, поэтому никогда бы не сдался. И я был одинок. Ужасно, ужасно одинок.

Что самое важное, я любил собак. В Аль-Валиде одной из самых тяжелых наших обязанностей было отстреливать псов. По окрестностям бродила огромная стая бездомных псов, и выглядели они как зачумленные: тощие, шелудивые, покрытые нарывами, опухолями и отрыгивающие кровь. Это представляло опасность как для местных жителей, так и для здоровых собак. И бесчеловечно было бы позволить псам страдать. Поэтому мы отбирали самых больных и с тяжелым сердцем пускали им пулю в голову. Это была ожесточающая работа, и вытерпеть ее помогали только бескрайнее доверие и привязанность Брюса, бело-серого отбившегося от стаи пса, которого взял к себе штаб-сержант Снайдер, наш балагур и командир минометной секции. Брюс стал нашим талисманом, невозмутимым вожаком — он всегда был тут как тут, когда нам раздавали еду, а после полудня дремал в прохладной тени. Мы защищали Ирак, так что у нас не было времени заботиться о Брюсе, как о домашнем животном, поэтому пес стал заботиться о нас. Его присутствие поднимало боевой дух. После попытки убийства меня успокаивал один только вид Брюса, стоящего на страже или же беспечно спящего посреди нашей подъездной дороги. Только ему я доверял, только он мог предупредить меня об опасности. И просто было приятно, когда рядом собака: похоже на нормальную жизнь.