Чтение онлайн

Признаюсь, мне нелегко думать об этом. В конце концов я сам был таким. Вернулся после двух сроков в Ираке, чужой для всех. Я порвал связи с родными. Перестал общаться с товарищами по оружию, уехал за тридцать миль, поселился в трейлере, отгороженном забором, вместо того чтобы быть рядом, «в одном строю». Два года прожил в Нью-Йорке, со всех сторон окруженный людьми и все равно от всех отделенный. Да, я общался с десятком людей, ездил на лекции в Колумбийский университет, даже ходил порой на бейсбольные матчи или на концерты с другими ветеранами. Но внутренне я был неприкаян, не способен на отношения — пуст.

Лу считает, что я зря себя накручиваю.

— Собаки не похожи на людей, — объяснила она. — Они живут настоящим. Я счастлив сейчас? Я получаю то, чего хочу в данный момент: еду, кров и поощрение? Они не беспокоятся о будущем. Им нужна связь — я хочу сказать, это биологическая потребность, — но они не тоскуют по ней, как ты тогда, Луис, потому что не грустят о том, чего никогда не знали. Я не могу дать собаке все радости жизни, ей придется подождать появления хозяина, чтобы осознать: трава зеленее рядом с ним.

Уверен: в СКВП Вторник был счастлив. Он просто с ума сходит от радости каждый раз, когда мы приезжаем туда в гости. Это случается нечасто, потому что от моей манхэттенской квартиры до центра в Доббз Ферри, штат Нью-Йорк, нужно добираться три часа на общественном транспорте, а это психологически тяжело. Но стоит нам сесть в поезд на Большом Центральном вокзале, Вторник уже знает, куда мы едем. Изменяется осанка, а хвост виляет так бешено, что аж ляжки вразлет. Пес послушно сидит возле меня, потому что знает: в замкнутом пространстве только он помогает мне оставаться спокойным, — но как только мы сходим на станции «Доббз Ферри», ретривер начинает натягивать поводок. Частенько я даже два-три раза останавливаюсь посреди платформы и командую «рядом!». На мгновение он подчиняется, но потом снова несется вперед. Это на Вторника совсем непохоже. Он знает: мне нужно, чтобы он был рядом, поэтому никогда не тянет меня вверх по лестнице. Но на станции «Доббз Ферри» он иногда теряет контроль. В маршрутке он имеет обыкновение долго выглядывать в окно, шлепая хвостом по сиденью, вывалив язык и задыхаясь от возбуждения. В этот раз, когда мы приехали в СКВП, он сиганул через сиденье маршрутки прямо в раскрытую дверь, а это серьезное нарушение профессиональных обязанностей.

Но я не могу винить пса за такой проступок, как не могу укорять за то, что он обнюхивает пожарные гидранты и наблюдает за белками. Моя квартира — это дом Вторника, но к центру СКВП он сильно привязан. Если б он был человеком, я сказал бы, что там он стал мужчиной. В конце концов для собаки два года — это как четырнадцать лет для человека. Братьев и сестры здесь уже давно нет, но для Вторника большой бетонный зал с желтой разметкой на полу до сих пор родное место, убежище, приют. Ему нравится смотреть на собак, даже на незнакомых. Вторник глядит, как псы идут со своими дрессировщиками, — с огоньком в глазах, как мог бы сержант-майор наблюдать за взводом подающих надежды рекрутов. Здесь не просто радость, что твою профессию достойно представляют превосходные юноши и девушки. Дело в атмосфере. Бодрящий ветерок в прохладный день, послеполуденные облака в оправе солнечного света, осенний запах над учебным плацем, мерный топот сапог. Это знакомый тебе мир.

Когда я сижу рядом с Лу, Вторник пристально ее рассматривает. Мы разговариваем, и его брови прыгают вдвое быстрее, как танцующие гусеницы: ретривер все впитывает. В нем бродит страстное желание, голова слегка наклонена вперед, язык свисает, поэтому губы изгибаются вверх в естественной улыбке. Брови вверх, брови вниз, голова туда-сюда — взгляд с Лу на меня, с меня на Лу.

И вот Лу говорит «колено». Вторник только этого и ждал. Пес ставит передние лапы ей на колени и позволяет инерции увлечь его вперед — чтобы разок лизнуть нос дрессировщицы.

— Я и забыла, Вторник, — смеется Лу, — я и забыла, как ты все время нежничаешь.

Забавная фраза, ведь Лу помнит о Вторнике все. Она выдрессировала двести собак и может говорить о них, как о машинах на сборочном конвейере, если нужно объяснить какой-то принцип, но псы для нее — совсем не то же самое, что машины. Лу обожает личность и привычки (как хорошие, так и плохие) каждой собаки, с которой она работала. Эта женщина знает, что их побуждает к действию, что беспокоит и какого человека нужно искать в пару каждому псу. В конце концов Лу собачница. Вот почему она приструнивала любимцев домохозяек из пригорода, вот почему она семнадцать лет дрессирует псов для инвалидов. Вот почему, как только Лу разрешила, Вторник встал передними лапами ей на колени и поделился своей языкастой любовью. Облизывает он только меня и никого другого.

Но Лу Пикар — она особенная. Я партнер Вторника. Я его лучший друг и компаньон. Но Лу… она подарила моему псу такую жизнь. Помогала делать первые шаги на этом пути.

А еще именно она отдала его в тюрьму. Тогда казалось, что так будет правильно. Казалось, нужно поддержать благое начинание. Но выяснилось, что тюрьма — не лучшее место для трехмесячного малыша — по крайней мере для чувствительного трехмесячного золотого ретривера вроде Вторника.

— Я бы не стала этого делать, — сказала Лу, смеясь (Вторник опять пытался лизнуть ее своим большим розовым языком), — если бы знала то, что знаю сейчас.

Я понимаю, что она имеет в виду, но, зная, как все в итоге повернулось, не могу полностью с ней согласиться.

Вторник был не первым псом-компаньоном, которого дрессировали в рамках программы «Щенки за решеткой» («Puppies Behind Bars»). Далеко не первым. Программа существовала уже десять лет к тому моменту, когда в 2006 году в нее включили Вторника. В тюрьмах штата Нью-Йорк тоже было несколько ее местных отделений. Заключенные проходили интенсивный двенадцатинедельный курс, а потом жили и работали с собакой порой до шестнадцати месяцев подряд. Сотни выпускников этой программы — и двуногих, и четвероногих — теперь ведут полноценную жизнь на свободе.

Воспитанники СКВП впервые участвовали в программе «Щенки за решеткой», и Вторник как раз попал в эту группу. СКВП недавно расширила круг своих клиентов, и теперь предоставляли псов-компаньонов получившим серьезные травмы ветеранам иракской и афганской кампаний, поэтому Лу с неохотой согласилась помочь заключенным. Не то чтобы она не хотела дать осужденным цель в жизни, навыки общения и полные любви отношения, которые смягчают их сердца и пробуждают в душах человечность после десятилетий, проведенных в расчеловечивающей американской тюремной системе. Конечно, это достойная цель. И раненым ветеранам она тоже хотела помочь. Только самая черствая душа этого не хочет.

Просто метод дрессировки Лу отличался от тюремной программы, и женщина сомневалась, что эти методы совместимы. Вся техника Лу основывалась на том, чтобы избегать преждевременной связи щенка с дрессировщиком, благодаря чему впоследствии создастся оптимальная связь между собакой и клиентом. А по программе «Щенки за решеткой» профессиональный инструктор появляется в тюрьме всего на несколько часов в неделю. Все остальное время собака закрепляется за конкретным заключенным, который с ней занимается. Даже живет пес в его камере. Лу считала, что если сидельцу с большим сроком дать любящего и нежного восьминедельного щенка, то преступник не удержится, обязательно встанет перед ним на колени и обнимет собаку просто за то, что она рядом.

Лу оказалась права. Я своими глазами это увидел, когда мы со Вторником приехали посмотреть на программу «Щенки за решеткой» (мы тогда уже вторую неделю занимались с ним в СКВП). Я не ожидал, что буду до глубины души тронут, но, оглядев просторный бетонный зал тюрьмы, где Вторник проходил часть обучения, я почувствовал поразительное родство с людьми, сидящими вокруг. Большинство обриты налысо, у многих татуировки на шее. Эти ребята не казались сломленными или бесчувственными. Они были очень похожи на меня и молодых солдат, с которыми я был знаком.