Чтение онлайн

Если компромисс в этом вопросе был так важен для двух великих держав — причём наверняка с официального согласия обоих правительств, — легко понять, что гражданину небольшой страны приходилось действовать с ещё большей осмотрительностью.

Даже на родине у него имелись все основания соблюдать секретность. Амундсен боялся Нансена, в жизни которого с 1907 года произошли значительные перемены. Он больше не был послом Норвегии в Лондоне. Его жена Ева умерла. Он не пытался организовать новую экспедицию, но и не делал ничего, чтобы сдержать своё обещание по передаче «Фрама» Амундсену. Он ужасно устал от жизни. Амундсен опасался, что новость об экспедиции к Южному полюсу может вызвать непредсказуемую реакцию у Нансена и он добьётся отмены экспедиции. Поэтому его приходилось держать в неведении, как и всех остальных. Зная, от чего отказался Нансен, Амундсен испытывал чувство вины, хотя в глубине души подозревал, что все планы Нансена изначально были иллюзиями.

Амундсен был убеждён — причём совершенно обоснованно, — что Стортинг и частные меценаты найдут основания для прекращения подготовки к плаванию. Но была и другая тактическая причина.

Для Скотта такой известный соперник стал бы манной небесной. Угроза иностранной конкуренции легко раскрыла бы британские кошельки. Скотт получил бы все необходимые средства и снаряжение. Сейчас же, в отсутствие такой угрозы, его ослепляло самодовольство.

Три недели спустя после объявления о британской экспедиции Амундсен написал Даугаард-Йенсену следующее: «Если Вы получите ещё чей-то заказ на собак, надеюсь, Вы вспомните, что я был первым». Он явно хотел предвосхитить просьбу Скотта. Необходимости в этом не было. Министр внутренних дел Дании выпустил приказ о том, что «при выделении… собак следует принимать во внимание сохранение их поголовья в Гренландии», поэтому в любом случае никто другой больше не получил бы их. Амундсен хотел быть уверенным в своём максимальном преимуществе. Лишить оппонента лучших собак означало победить его в первом же раунде.

Он не испытывал угрызений совести по поводу собственной хитрости, по крайней мере в отношении Скотта, чьи планы, как он писал позднее,

полностью отличались от моих… Задачи английской экспедиции лежали исключительно в области научных исследований. Полюс был второстепенным предметом, в то время как в моих новых планах он являлся главной целью.

Что касается Скотта, то его цели были озвучены в первом же сообщении об экспедиции и в дальнейшем последовательно поддерживались. Амундсен мог лукавить, но едва ли следует винить его за то, что он поймал Скотта на слове. В конце концов, Амундсен мог обоснованно сказать, что у британцев был шанс. Теперь ход перешёл к нему — или к кому-то ещё.

Вернувшись в 1903 году из Антарктики, Эрнест Шеклтон, видимо, с облегчением забыл обо всех раздорах на «Дискавери». Он был слишком горячим и чувствительным человеком, чтобы пестовать неприязнь к кому-то и хладнокровно планировать свои действия. Но выход книги «Путешествие на „Дискавери“» в октябре 1905 года всё изменил. В Шеклтоне пробудились негодование и жажда мести. С этого момента он задумал организовать новую экспедицию. Его целью стал Южный полюс.

Шеклтон знал, в каком месте своей книги Скотт как бы невзначай исказил факты. Он был рассержен и оскорблён тем, что его изобразили как слабака и неудачника. Он был возмущён тем, что Скотт в книге сделал его — наравне с собаками — ответственным за провал похода на юг. Он заявил протест — Скотт выпустил исправленную версию, в которой тем не менее остался намёк на слабость Шеклтона. Но не были исправлены искажённые факты. Душу Шеклтона жгло ощущение несправедливости, но на публике он отрицал дальнейшее стремление добиваться восстановления истины. «Путешествие на „Дискавери“» вызвало в нём настоящую неприязнь к своему бывшему капитану, их отношения были испорчены навсегда.

Но и без «Путешествия на „Дискавери“» Шеклтон рано или поздно мог бы снова отправиться на юг. Книга просто повлияла на настрой и время этого предприятия, побуждая Шеклтона показать себя в лучшем виде, опровергнуть слова Скотта и получить адекватную компенсацию за позор быть списанным по болезни. В нём заговорил ангел мщения.

Шеклтон оставил море и попытался найти удачу на берегу. Испробовав разные варианты, он, наконец, устроился на работу к Уильяму Бэрдмору (позднее ставшему лордом Инвернэйрном), промышленнику из Глазго. С помощью этого удивительно участливого человека к началу 1907 года Шеклтон нашёл деньги для реализации своих антарктических планов — и 1 февраля объявил о подготовке к экспедиции. Он хотел достичь Северного [52] полюса со старой базы «Дискавери» в проливе Мак-Мёрдо.

Я изумлён [так Скотт писал Скотту Келти, услышав об этой новости]. Шеклтон всем обязан мне… Я взял его в экспедицию — и я же отправил его домой из-за слабого здоровья, но при этом я никоим образом не собирался объяснять и предавать гласности причины, которые разрушили бы представления о его характере, — это единственное, что я мог для него сделать.

Всё в данном письме было самообманом. Шеклтон попал на «Дискавери» благодаря протекции Ллевелина Лонгстаффа. Скотта же мучила ревность, снедали подозрения, возможно, не давала покоя нечистая совесть. И в одном красноречивом отрывке он раскрывает суть своей обиды:

Я считаю, что каждый исследователь смотрит на некоторые регионы как на свои собственные, Пири — точно. Я уверен, что это касается и Африки.

Обобщение «каждый исследователь» вряд ли оправданно: Нансен, Свердруп, Амундсен придерживались совершенно иных взглядов. А вот упоминание Пири говорит о многом. Тот действительно был убеждён, что маршрут, однажды открытый исследователем, является

его капиталом, как золото и серебро в хранилищах банка… никто другой без его согласия не может там ничего использовать, как посторонний не может войти в хранилище банка и забрать находящиеся там сокровища.

Скотт заявил свои права на место зимовки «Дискавери» в проливе Мак-Мёрдо. Он написал Скотту Келти:

Как я полагаю, по правилам игры каждый, кто планирует экспедицию в пролив Мак-Мёрдо, должен удостовериться, что я отказался от идеи отправиться туда снова, — и в этом я прав вдвойне, если шаги такого рода предпринимаются кем-то из моих людей без моего ведома.

За данной тирадой скрывался страх, что Шеклтон не оставит ему возможности покорить полюс. Поэтому Скотт начал бомбардировать Келти эмоциональными письмами. Он хотел, чтобы Королевское географическое общество закрепило его права на пролив Мак-Мёрдо и остановило Шеклтона, заодно предложив американцам и прочим иностранцам держаться подальше от земель, права на исследование которых должны принадлежать исключительно Скотту.

Шеклтона в 1907 году вряд ли можно было обвинить в присвоении идеи Скотта, поскольку он понятия не имел о его антарктических планах. Намерения Скотта к тому моменту оказались известными лишь немногим посвящённым. В Адмиралтействе всё ещё чувствовалось раздражение после истории с «Дискавери», и потому особенно важно было сохранять секретность.

Одним из немногих, к кому Скотт испытывал доверие, был Келти, которому очень нравилось находиться в центре событий. Будучи секретарём Королевского географического общества, он первым узнал о планах Шеклтона, после чего Скотт обрушился на него с упрёками за то, что он не остановил этого самозванца. Но в ответ на обвинения Келти мягко напомнил ему о необходимости хранить их намерения в тайне. Здесь Скотту возразить было нечего.

На самом деле Скотт Келти был вовлечён в эту историю гораздо глубже, чем хотел показать. Он привычно пользовался всеми привилегиями своей двойной роли — секретаря Королевского географического общества и специального корреспондента «Таймс». Общество было уникальным местом для детального анализа всей истории изнутри, а какой журналист откажется от этого? Ссора исследователей — слишком хорошая тема, чтобы её упустить. Вероятно, именно Скотт Келти и стал автором того первого сообщения в «Таймс» о планах Шеклтона, из которого Скотт узнал эту новость. Там же он прочёл и ту ужасную, опозорившую его фразу о том, что «первый санный поход экспедиции „Дискавери“ мог бы достичь гораздо более высоких широт, окажись он лучше подготовлен».