Покоренная Хвороком
Шрифт:
Он застыл.
От одного вдоха к другому воздух в кабине словно уплотнился. Натянулся. Его тело не двигалось, но что-то внутри него — какое-то скрытое течение, сдвиг энергии — изменилось. Он навис. Мышцы на обнажённой груди едва заметно напряглись, будто готовясь к чему-то.
Она замерла.
Её пальцы вжались крепче в меховую накидку.
На секунду она подумала: Чёрт. Я зашла слишком далеко.
Он мог заставить её. Схватить за челюсть. Впихнуть еду силой.
А что если так он и решает проблемы?
Сердце забарабанило о рёбра. Дыхание перехватило.
Но он не двинулся.
Не ударил.
Не отреагировал.
Вместо этого он издал низкий звук — грубый, вопросительный хрип из глубины горла, а затем произнёс несколько медленных слов на своём странном, рычащем языке.
И тогда, впервые, она увидела это — по-настоящему увидела.
Он не пытался доминировать над ней в этот момент.
Не пытался заставить её подчиниться, наказать или «победить» её.
Он просто… хотел, чтобы она поела.
Вот и всё.
Он что-то спросил. Она поняла это по интонации — лёгкий подъём в конце фразы. Это был вопрос.
Но ответить она не могла.
Не так, чтобы он понял.
Господи, если бы они просто могли говорить.
Объяснить.
Показать.
Дело было не в том, что она не ценит жест.
И не в упрямстве.
Но эта еда — эта еда — она не могла её вынести. Она стала символом. Всего, что сделали те зелёные твари. Её плена. Её боли.
«Я не могу,» прошептала она — скорее себе, чем ему.
«Я не могу есть это.»
Она снова подняла на него взгляд.
Его поза изменилась.
Напряжение исчезло.
Он просто… смотрел на неё. Внимательно. Так, будто пытался прочесть её лицо. Её тело. Её дыхание.
Как будто хотел понять.
Это совершенно выбило её из колеи.
Он не отвернулся.
Не сунул контейнер обратно ей в руки.
Не сдался.
Он просто стоял. Молчал. Думал.
И самое странное — он не был зол.
Ни капли.
Он не пытался заставить её.
Не рявкал.
Не нависал сильнее.
Не подталкивал контейнер.
Он просто стоял там — по-прежнему без рубашки, огромный, спокойный — словно ждал её решения.
И в этом было что-то, что треснуло внутри её упрямства.
Потому что он мог заставить её. Так легко.
Но не сделал этого.
И впервые она увидела — по-настоящему увидела. Он не пытался доминировать. Не пытался подчинить её, наказать или «победить».
Он просто… хотел, чтобы она поела.
Вот и всё.
Чтобы она не умерла.
Потому что они оказались в ловушке на враждебном, ледяном мире. Потому что её человеческое тело долго не выдержит. И потому что — несмотря на его пугающий размер и тот факт, что он, вероятно, способен разорвать врага голыми руками — он старался.
Она вздохнула.
— Ладно, — пробормотала она себе под нос. — Ты стараешься. Я тоже попробую.
Она сильнее закуталась в мех и снова взглянула на контейнер, подавив гримасу.
От него всё ещё пахло смертью и отчаянием, но живот уже ныл от голода.
Ей нужна была еда.
Она была бы дурой, отвергни она всё, что могла получить.
Она подняла руку.
Жестом позвала его.
Он двинулся сразу — плавно, бесшумно, послушно её сигналу. Это тоже удивило её.
Она ожидала, что он просто подаст контейнер или поставит его на колени. Но вместо этого он сделал то, чего она никак не ожидала.
Он опустился на колени.
Прямо перед ней — огромный, тёмный, странный. В золотом свете кабины его синяя кожа мерцала, а старые шрамы поблёскивали, крылья висели как тени из металла и плоти.
Затем он зачерпнул из контейнера ложкой — длинной, трёхзубой и довольно-таки функциональной.
И поднял порцию ко рту.
Она моргнула.
Уставилась.
— Ты… — голос застрял.
Он собирался её кормить?
Как будто она… беспомощна?
Или…
Нет.
Не беспомощна.
И не унижаема.
В его позе не было насмешки.
Это было… что-то другое.
Забота.
Она ощутила это прямо в груди — как удар.
Не то кормление, которое дают скоту. Или пленникам. Или игрушкам.
Нет. Это было мягко.
Осознанно.
Он… ухаживал за ней.
Шок пригвоздил её к сиденью, горло пересохло.
Она посмотрела на его шлем — на безликую маску, которая скрывала его от неё даже сейчас. Но его тело — тепло, неподвижность, абсолютная сосредоточенность, с которой он держал эту странную инопланетную ложку — говорило гораздо громче любых слов.
Он кормит меня.
Она должна была отказаться. Отпрянуть. Покачать головой. Показать характер. Но она не сделала ничего из этого.
Она открыла рот. И позволила ему кормить себя.
Будто в трансе, она подалась вперёд и приняла первый кусок.
Вкус ударил мгновенно — слегка металлический, клейкий, с едва уловимой овощной ноткой, но в основном это была слизь. Не отвратительная — просто пустая. Как будто ела чьи-то воспоминание. Как будто глотала призрака.
Но происходило ещё кое-что. То, чего она не понимала.
Потому что он стоял на коленях.
На коленях. Рядом с ней.
Такого она не ожидала. Не ожидала, что он снизойдёт до неё по собственной воле, уменьшит разрыв в их силе. Она думала, он всегда будет возвышаться, приказывать, напоминать ей, что она ниже. Вещь. Питомец.
Но это?
Это было чем-то другим.
И это должно было казаться унизительным.
Но не казалось.
Это было… завораживающе. Запретно.
Она взяла ещё один кусок. И ещё...
В его действиях была настойчивость — почти сила — в том, как он подносил ложку к её губам. Не поспешно, не грубо — но уверенно. Словно он решил, что она будет есть, и вот как это будет происходить.
Иного варианта просто не существовало.
Но даже это — его настойчивость — не ощущалась жестокостью.