Чтение онлайн

Сказал он это многозначительно, но Доран только пожал плечами. Изжитки прошлого. Ученый продолжал:

— Многое изменилось с приходом аффи, которое сразу воздействует на мозг, минуя сложные процессы восприятия. Практически все виды искусства — кино, литература, балет исчезли. Остались только игры. Да и то не все, только те, которые тренируют мышление. Рисование, музыка и скульптинг стали прикладными инструментами для аффи и видеоигр.

— Их делают нейросети, — заговорил Доран.

— Но мы, ученые, иногда помогаем.

Пальцы пианиста порхали над клавишами, надрывная музыка раздавалась над холмом. Она затихала, то снова начинала дрожать и усиливаться. Люди, слушавшие его, молчали, сосредоточенные на своих ощущениях. А вот Дорану было некомфортно. Переливы звуков бесцеремонно заползали ему в голову и заставляли чувствовать то, чего он не хочет. Совсем не похоже на аффи, которое усыпляет и баюкает медленно, для лучшей адаптации мозга.

Доран поежился, и Макс заметил это.

— Да, у многих такая реакция. Но ни с чем не сравниться, верно? Все дело в живом исполнении. Каждый звук создается человеком. Смотри.

Пианист качался в такт мелодии, совершенно погруженный в игру. Его руки увлеченно перебирали клавиши. Со стороны было похоже на видеоигры где надо попадать по светящимся кружочкам, Доран увлекался ими в детстве. Кстати, они улучшили его реакцию и координацию. Но для пианиста нигде ни было экрана, ни нужных кнопочек. Выступление длилось уже пару минут беспрерывно.

— Неужели он делает это все по памяти? — прошептал Доран.

— На слух. Он учил мелодию так долго, чтобы исполняет ее почти неосознанно.

— Так дело в мышечной памяти?

— Ты упрощаешь.

Музыка дрогнула, замедлилась, успокоилась. Пара нажатий, и отзвенели финальные аккорды.

Люди аплодировали, а пианист встал, чтобы поклониться слушателям.

— Зачем вы показали мне это?

— Я хотел, чтобы ты понял, насколько сложно наше восприятие. В Юхэ рассказывают все о мозге и его нейронных связях, но упускают саму суть сознания.

— “Душа”? — Доран не смог скрыть пренебрежения в тоне.

— Такие, как человек со старой кожей, считают, что можно перенести душу в Сеть. Ты, наверное, слышал о взломщиках Вселенной. Когда они умирают, с вир-шлемом на голове, в экстазе и агонии, люди говорят, что они ушли в Сеть.

— Но они же просто умирают. Шлем выжигает им мозг, — Доран не понимал, как можно отрицать настолько очевидные вещи.

— Да, так и есть. С твоей точки зрения. Это твое восприятие. Но у всех оно разное.

Доран вдохнул и выдохнул, успокаиваясь. Макс, ясно видевший его зарождающийся гнев, только усмехнулся.

— Не злись из-за того, что вещи не соответствуют твоему представлению. Мысли самостоятельно, цыпленок! Хватит думать как все.

— Но я всегда имею в виду то, что говорю!

— Твое восприятие старательно лепили в Юхэ. Но ты покинул ее. У тебя есть шанс увидеть мир своими глазами, а не через аффи, созданные вычислениями нейросетей. Вся жизнь впереди, чтобы пережить собственный опыт и составить мнение о мире.

Доран мерно дышал, успокаиваясь. Левый протез ноги заныл от боли. Хотелось присесть и передохнуть. Пианино так и не убрали с верхушки холма, но пианист ушел. Люди оставались в ожидании продолжения.

— Так, нам нужно идти, — заторопился Макс.

— Что такое?

— Тут будет инсталляция. Не будем мешать.

— А посмотреть нельзя?

Макс поджал губы в сомнении.

— Хорошо. Только краем глаза.

— Глаз круглый, у него нет края…

Макс сделал жест, словно закрывает свой рот на молнию. Доран понял и заткнулся.

Инсталляция началась.

Двое людей парили над холмом, держась за руки. Человек в синем тяжелом комбинезоне космонавта времени до Эпохи. И молодая женщина в традиционном одеянии предков — пышном белом платье и белой прозрачной накидке на голову. Все ее одеяние было максимально непрактичным и неудобным, считая юбку.

Позади них двигались декорации — пролетали серебряные модели галактик, перекатывались огромные красные лилии, переливалась радужная ткань, сверкали зеркала. Парочка парила и неотрывно смотрела друг на друга. Странный дрон в форме креста завис между ними, поворачиваясь то к женщине, то к космонавту.

Затем космонавт стянул визор шлема. Это был мужчина. Они потянулись друг к другу и поцеловалась. Робот торжественно произнес:

— Объявляю вас мужем и женой!

Они оба приземлились на холм. Лилии позади них завяли. Одеяние женщины сантиметр за сантиметром окрасилось в такой же оттенок синего, что и комбинезон ее “мужа”. Её лицо сгладилось, став плоским, как яйцо.

Доран опять передернулся. Одно дело видеть подобное в видеолекции. И совсем другое — в живом выступлении.

Сам космонавт тоже изменился. Сняв комбинезон, он отвернулся от женщины и молча крутил ручку небольшого аппарата. Оттуда сыпались зеленые бумажки и тут же исчезали. Но он даже не смотрел на них. Главное — продолжать работать.

— Да, темные были времена, — протянул Доран тихо. — Когда человек не мог существовать отдельно. Постоянно в зависимости от кого-то другого. Особенно дети.

В какой-то момент пара и вовсе поникла, сдулась и опустилась к земле. Макс смотрел на это не с осуждением, как Доран, а с каким-то глубоким пониманием.

— Прежде жизнь человека длилась недолго, всего семьдесят лет. Из них только меньшая половина считалась молодостью. Да и родильных догм не было, в основном живорождение. Женщинам до тридцати необходимо было найти партнера и самостоятельно родить детей. А потом еще и обеспечивать их в довольно дикой конкуренции на рынке труда. Никто никому не помогал.

Доран вспомнил маму. Ей сейчас шестьдесят пять, но выглядела она как эта невеста. И вроде ни на что не жаловалась.

— Тебе, видно, жаль своих предков из двадцать первого века, — сказал Макс.

— Их жизнь была скоротечной и варварской.

— Ты рад, что не родился в то время?

— Еще бы! — заявил Доран. — Принадлежу сам себе, делаю что хочу, живу для себя. И впереди меня ждет еще 85 лет такой же жизни.

Макс понимающе улыбнулся и повел его подальше от холма. Мужчина и женщина уже превращались в пустую оболочку, которую поглощала земля.