Чтение онлайн

— Что бы ни случилось завтра, с нами все будет хорошо. Даже если… — он делает глубокий вдох и прижимается своим лбом к моему. — Знай, что даже после смерти ты – моя жизнь.

Мое сердце пропускает удар. Затем еще один. У меня нет слов, чтобы сложить их в вечное обещание, которое бросает вызов миру. Поэтому я тихо целую его в губы. Он вздыхает и через несколько секунд говорит:

— Расскажи мне что-нибудь хорошее, Сита.

Я краснею.

— Ты пытаешься отвлечь меня от сегодняшнего дня?

Он улыбается.

— И себя.

Я вздыхаю.

— Тебе понравится. В тот день, когда ты должен был прийти, я собиралась приготовить целый кнафе.

Он отстраняется, в его глазах появляется другой блеск, пока, клянусь, в них не застревает свет свечи.

—Ты знаешь, как готовить кнафе?

— От теста из манной крупы до сыра и сбрызнутой апельсиновой водой фисташек и миндаля, — бормочу я и постукивая себя по лбу. — Здесь все сохранено.

В его выражении лица искреннее счастье, все следы боли исчезли.

— Ты идеальна, — заявляет он.

Я смеюсь, переплетая свои пальцы с его.

— Ты и сам не так уж плох.

И в эти последние часы нашего пребывания в Хомсе мое израненное сердце тихо заживает. Клетка за клеткой.

Обычно мой район находится в постоянном преддверии ада. Ветер разносит робкий смех и крики детей по унылым руинам. Надежда окрашивает разговоры протестующих, проходящих мимо моей двери, их шаги эхом разносятся по гравию. Отец утешает свою дочь, передавая ей свою долю еды. Цветы жасмина раскрывают свои лепестки к солнцу. Они цветут на почве, пропитанной кровью мучеников. На время мы оживаем.

Затем, когда самолеты проносятся сквозь облака, галька на тротуаре дрожит. И мы перестаем жить и начинаем выживать.

Сегодня все не так. Но сегодня я прощаюсь с собой. С прежней версией себя.

Кенан и брат с сестрой уже у входной двери, их лица серьезны. Мы встречаемся с Амом через тридцать минут. Когда я стою в дверях своей спальни, меня охватывает ностальгия. Каким бы жалким и пустым он ни казался, это был мой дом. Какое-то время.

Он не будет пустовать долго. Семья, потерявшая свой дом, может укрыться в нем или, если военные наконец вторгнутся в Старый Хомс, они разграбят это место. Стараюсь не думать об этом.

Я пробираюсь в гостиную и зависаю у входа, бросая последний долгий взгляд на картину Лейлы. Подвешенные в тени волны кажутся живыми, облизывая края рамы, и в моем сознании пробуждается история.

— Пойдем, — говорю я, поворачиваясь на каблуках, прежде чем мужество меня покидает.

Мы выбираемся наружу, рюкзаки полны всего, что у нас есть в мире, и я закрываю за собой дверь.

— Прощай, — шепчу я и целую синее дерево.

Рука Кенана скользит в мою.

— Мы вернемся.

Я киваю.

Лама между Юсуфом и Кенаном, мы идем вместе, птицы поют сладкую прощальную мелодию.

Мечеть Халида находится в десяти минутах ходьбы. Мы выезжаем на вторую развилку дороги, которая ведет от больницы, и пока мы идем, я пытаюсь запомнить каждое цветущее дерево и заброшенное здание, мимо которых мы проходим. Время от времени я замечаю флаг революции, нарисованный распылением на металлических колоннах гаража или стены. Тишину этих последних хрупких мгновений нарушают только толпы, стоящие у продуктового магазина, и солдаты Свободной сирийской армии, разгуливающие вокруг. Их присутствие успокаивает меня, и я посылаю короткую молитву, чтобы их руки не дрогнули, чтобы их любовь к этой земле и ее народу привела их к победе.

Мечеть Халида находится посреди широкой поляны из полуразрушенных многоквартирных домов. Мы осторожно ступаем по потрескавшемуся асфальту и шатающимся, мертвым электрическим проводам. Вблизи стены мечети поцарапаны, а пыльные окна расколоты, как и ступеньки, ведущие к входной двери. Она слегка приоткрыта, открывая обломки, покрывающие темно-зеленый ковер, на котором в разных позах молятся несколько мужчин.

— Который час? — спрашивает Кенан.

Юсуф и Лама сидят, свесив ноги со ступенек. Юсуф что-то шепчет ей, и она наклоняется ближе, чтобы услышать, прежде чем кивнуть.

— Еще пятнадцать минут, — отвечаю, мои нервы напрягаются, и я сосредотачиваюсь на лице Кенана, считая синяки, украшающие его кожу.

Всего их около семи, и его контуженный глаз приобрел сливовый оттенок. Его плечи опущены, но его взгляд мечется повсюду, запечатлевая в памяти синеву неба.

— Кенан, — беру его за руку, притягивая его ближе.

Он выглядит несчастным, на его лице написано горе. Я не имею ни малейшего представления, что сказать, чтобы облегчить его печаль. Меня разрывает то же самое несчастье, поэтому я обнимаю его и кладу голову ему под подбородок.

— Сирия живет в наших сердцах, — шепчу я. — Всегда будет жить.

Он обнимает меня, целуя верхнюю часть моего хиджаба.

Мы стоим так, покачиваясь и глядя на наш город. Пятнадцать минут пролетают незаметно. Люди входят и выходят из мечети, и с каждой минутой мое беспокойство растет. А что, если Ам не появится? А что, если с ним что-то случилось?

Если он не придет, мы все четверо можем вырыть себе могилы прямо здесь.

Но моя паранойя утихает, когда я слышу слабый звук приближающейся по дороге машины. Это старая серая Toyota, ее бока заляпаны грязью, а лобовое стекло нуждается в мойке. Даже с такого расстояния я вижу, что за рулем сидит Ам. Он проезжает перед нами, резко останавливаясь.

— Садитесь, — сигарета висит у него на губах. — У нас плотный график, и мы опаздываем на пять минут.

— Ты хочешь сказать, что сам опоздал на пять минут, — парирую я, скрещивая руки.

Он сердито смотрит.

— Хочешь поболтать или хочешь уехать? Садитесь сзади и… — он останавливается, пересчитывая нас, и хмурится. — Где Лейла?

Мои глаза горят, и я борюсь с пустотой в животе, отводя взгляд. Выражение лица Ама становится серьезным.

— Так значит на одну плату меньше, — говорит он, и хотя его тон не злой, во мне нарастает желание ударить его.

Рука Кенана давит мне на плечо, и он кивает мне. Нерешительно открываю дверь, и Юсуф садится первым, затем Лама и Кенан. Я сажусь, и Лама садится на колени Кенана. Мы оставляем переднее сиденье пустым, желая быть ближе друг к другу.

Ам разворачивает машину, его глаза отражаются в зеркале заднего вида. Он выезжает на дорогу, и когда я смотрю в окно, мое тело начинает дрожать от предвкушения и грусти. Мы проезжаем по узким улочкам, приближаясь к границам Свободной Сирийской Армии.

— Ты получил эти синяки, когда военные ворвались в больницу? — спрашивает Ам Кенана, глядя на него в зеркало.