Чтение онлайн

Я плачу о боли Хамзы, о том, что его жизнь обрывают, каждый день. Я не могу не надеяться, что он мертв, и превращаю эту надежду в молитву о том, чтобы Бог дал ему покой.

Но я знаю, что даже если он умер, у меня нет возможности узнать об этом. Тетя и дядя Кенана каждый день проверяют новости. Я не могу сделать это сама. Не могу заставить себя просмотреть список имен или обновить страницы Facebook, ожидая передышки, которая, как я знаю, никогда не наступит. Не могу смотреть на лица мучеников, лежащих на холодных больничных койках, и не помнить глаза, которые я закрыла, и те души, которые не смогла поймать.

Я – девочка, оторванная от дома, разбитая на части и собранная заново.

Когда не могу уснуть, я пишу Кенану. Он в другой комнате, с Юсуфом. В такие ночи мы не спим, обмениваясь сообщениями в WhatsApp до рассвета.

Странно говорить, но когда мы приехали в Германию, Кенан вдруг почувствовал себя другим. Думаю, я тоже почувствовала себя другой. Когда мы оставались наедине, между нами наступало неловкое молчание. Глаза Кенана стекленели, как будто он вернулся в Хомс. А когда мы разговаривали, казалось, что наши предложения друг другу разорвали и снова сшили уродливыми стежками.

Мы не знали, как быть собой. Такими, какими мы были в Сирии. Меня пугало это внезапное расстояние между нами. Особенно, когда он предположил, что сначала нам лучше всего будет побыть порознь ночью. Чтобы мы могли попытаться найти себя.

Но мы обнаружили, что не можем сделать это в одиночку.

Поэтому начали вместо этого писать сообщения.

Когда пишем сообщения, мы остаемся собой.

С помощью сообщений мы находим дорогу друг к другу.

Но иногда Кенан все еще кажется таким далеким. Иногда ужасный страх пытается схватить меня за горло — и, возможно, он действительно мог бы завладеть мной, если бы не цветы.

С первого дня в Берлине я просыпаюсь и вижу цветы перед дверью моей спальни. Сначала подснежники, как только растаял мороз. Потом появились нарциссы, гиацинты, незабудки, примулы и маргаритки.

Кенан до сих пор ни разу не спросил меня, нравятся они мне или нет. Но я знаю, что это он. Когда просыпаюсь на Фаджр62, я слышу, как он ищет снаружи в саду.

Одним днем — в обычное июльское утро — после Фаджра я услышала Кенана за своей дверью. Не задумываясь, я встаю и распахиваю ее.

На подоконнике стоит водяная лилия, ее белые лепестки светятся в темноте.

Кенан уже в паре шагов, но он останавливается, услышав, как открывается дверь, и поворачивается ко мне. Его взгляд скользит от моих заплетенных в косу волос с выбившимися прядями, к ожерелью, на котором висит мое обручальное кольцо, и вниз к моей большой футболке с клубничным принтом и соответствующим пижамным брюкам. Еще рано, и еще слишком темно, чтобы я могла как следует разглядеть его выражение лица, но он в простой белой хлопковой футболке и спортивных штанах, и он никогда не выглядел так красиво.

По какой-то странной причине мои глаза горят от слез.

Хотя мы живем в одном доме, на одном этаже, видимся каждый день, я скучаю по нему. Я скучаю по нему так сильно, что у меня болят кости.

— Где ты нашел лилию? — спрашиваю шепотом, который в тишине звучит как крик.

Он прочищает горло.

— Неподалеку есть пруд, — представляю, как он идет под лунным светом к тихому пруду, который выглядит как что-то из сказки. Представляю, как он все время думает обо мне.

Я осторожно беру кувшинку, поглаживаю лепестки и любуюсь тем, как они торчат. Это цветок, который сопротивляется утоплению и растет из самой воды. Я не видела ни одного уже много лет.

— Я люблю ее, — шепчу я.

— Я рад, — говорит он мягким голосом, а затем колеблется, прежде чем сказать: — Увидимся позже.

Он собирается уйти, и я вздрагиваю.

Нет.

— Подожди, — говорю я, делая шаг вперед. — Пожалуйста.

Он так и делает.

Я ставлю лилию на комод у двери, прежде чем подойти к нему, скрипя половицами.

Он не отрывает от меня взгляда. На его лице выражение такой нежности, что я готова заплакать. Его скулы все еще немного остры, но он неуклонно набирает вес благодаря диете и плану упражнений, которые нам назначил его дядя. Мы все выглядим намного здоровее.

Я сглатываю один раз, прежде чем встать на цыпочки, чтобы обнять его щеки. С его губ срывается легкий вздох, и это дает мне всю необходимую смелость, чтобы прижаться своими губами к его губам.

Его руки мгновенно обнимают меня, притягивают ближе, отрывают от земли, и мое сердце тает прямо здесь и сейчас. Этот поцелуй совсем не похож на те, что мы разделили в Хомсе. Это потребность и отчаяние. Это такое долгое расставание и воссоединение. Это, наконец, обретение.

— Салама, — выдыхает он, его голос хриплый, и он прижимается своим лбом к моему. Я все еще вишу в воздухе у него на руках, мои ноги касаются его голеней. — Я скучал по тебе.

Слезы не жгут; они утешают, когда падают по моим щекам.

Он поднимает меня, так что мои ноги обхватывают его талию, и я слишком пьяна им, чтобы чувствовать волнение. Его прикосновение теплое, и он пахнет лимонами. На вкус мятой. Я целую его щеки, челюсть, губы, каждый дюйм его тела, который могу, зарываясь руками в его волосы.

Теперь они длиннее. Он шатаясь идет к моей комнате и закрывает дверь пинком.

Звук возвращает меня назад, и я поднимаю голову, чтобы посмотреть в его сверкающие зеленые глаза.

— Это было слишком громко, — шепчет он, его глаза широко раскрыты и смеются, и мы остаемся так, я в его объятиях, пока он качается на месте, напрягая наши уши, чтобы услышать любое движение.

Мы выдыхаем, когда встречаемся с тишиной.

Кладу руки ему на шею, над пульсом, который бешено бьется.

— Я… твои тетя и дядя, вероятно, проснутся в любую секунду на Фаджр. Мы не можем... А что если...Что они подумают?

Он поднимает бровь.

— Что они подумают, если застанут меня в твоей комнате?

Киваю.

— Салама, ты же знаешь, что мы также женаты в Германии, верно?

Краснею.

— Да, я знаю. Просто... они услышат душ и поймут, что это гусль63, и тогда завтрак будет неловким! Я не могу сидеть за этим столом, когда твои тетя и дядя знают, что случилось, если мы оба принимаем душ.

Он усмехается и осторожно опускает меня, прежде чем убрать с моего лица выбившиеся из косы локоны.

— Нам ничего не нужно делать.

Ох.

Меня охватывает разочарование. Он озорно смотрит на меня.