Чтение онлайн

И откуда в людях такая злость? А все оттуда же: доводят…

Стасик, поникший, отстал и затерялся в спешащем трудовом коллективе. Зато победно возопил, прорвавшись сквозь Козловского вездесущий Бегунько:

— Бегунько не остановить!.. Бегунько — личность, а не пешка!

Я зайчонком влетел по трапу «Поиска», едва не сбив с ног Тоню.

— Мишель, давай-ка сюда.

— Ты что ли, сегодня на нарядах?

— Я сегодня на общественной нагрузке: ты после смены не сбегай, тут щас коллективку стряпаем, на собрании зачитаем. Что мы все тут жутко передовые и страсть как незаменимые, — смущенно хихикнула Тоня. — Ну чего ты? Видал же сам, как массовка на нас зырит.

— Дай мне лучше наряд, Тонечка, куда-нибудь подальше дай.

— …И ты представляешь, стажер, этот жлоб, хотел остановить Бегунько! — раздалось за спиной неотвратимое, как рок.

— Тоня, давай наряд! — Я выдернул из ее рук бумажный лепесток и кинулся по коридору.

— Какие все нервные! Я, может, тоже нервничаю! Мишка, не забудь: после смены подпишись!

Спаси меня, любимый звездолет!

Со звездолетом нам повезло, что бы там ни говорили парни из пособия по электронике. Конечно, у Автора имелись самые поверхностные представления об этой самой электронике, но учтите — на дворе стояли дремучие шестидесятые, эпоха перфокарт и ламповых компьютеров, погребенных ныне в информационных слоях прочнее и глубже костей динозавров. Так что техническое обеспечение у «Поиска», если позволительно будет сравнить звездолет с автомобилем, это все равно что у «Победы» по отношению к шестисотому «Мерседесу» — максимум прочности и минимум удобств. Кстати, на что — на что, а на прочность мы не жалуемся, — писался-то роман в эпоху, когда прочность являлась едва ли не основным критерием качества! А вот сейчас авторы клепают ненадежные звездолеты. Создавать что-то надежное попросту нет нужды: уже на третьей-четвертой странице его обязательно расшибут из ракет, лазерных пушек или дезинтеграторов. А если не расшибут, то на пятой случится авария. Ох, и мучаются со своими корабликами ребятки, ох, и страдают, сердешные!..

У нас же с аварийностью все чики-чики: ломается только то, что должно ломаться по сюжету. Но ради этого в свободное время мы перебираем «Поиск» с тщательностью, с какой золотоискатели вымывают в лотках песок. И все своими рученьками, ибо космопортовская служба обеспечения в один прекрасный день однозначно объявила, что работы внутри корабля должны выполняться силами только самого экипажа.

Я протиснулся в тесную камеру, где размещалась дублирующая система жизнеобеспечения, разложил, как мог, инструменты и полез за жестяной кожух кибернетического повара. Этот поганец барахлил уже третью читку подряд — то есть месяца два, не меньше: злостно путал рецептуру, а в итоге в тюбиках с печенью оказывалось варенье, вместо сыра выдавливалась горчица и происходили иные не менее специфические казусы. Читающие, разумеется, не видели этого, но у нас-то по сюжету целых три сцены с обедами! В последний раз рок в виде тюбика с безобидной надписью «картофельное пюре» пал на капитана, и он со слезами на глазах мужественно давился какой-то острой, как кинжал горца, мексиканской отравой, коей, если верить кулинарному справочнику и заверениям суперкарго, вообще не должно существовать в природе. Но что самое паскудное — именно на этом эпизоде капитану пришла пора нахваливать кулинарные способности механического садиста, расписывая какую вкуснятину он приготовил…

Под кожухом скрывалась система вроде той, что внутри любого из нас, только в металлическом и пластиковом исполнении: четыре группы автоклавов могли претендовать на роль желудков, в которых исходные материалы переваривались, превращаясь в супы, пюре, напитки и холодные закуски. Принципиальное отличие заключалось в том, что человеческий конечный продукт шел прямым ходом в гальюн, а конечный продукт киберповара — нам на стол. То, что заменяло системе кишечник и прямую кишку, в данном случае являлось короткими медными трубками с обычными водопроводными кранами — «родные», из красивой белоснежной пластмассы, кто-то спер лет десять назад. В отличие от «кишечника» глотка была несравненно длиннее — выходя из верхней крышки автоклавов, четыре трубы исчезали в железных недрах звездолета, тянулись метров шестьдесят через технический и жилой отсеки и завершали свой путь в кладовой, так сказать «ротовой полости», откуда все ингредиенты наших завтраков, обедов и ужинов начинали свой путь. Там я вчера уже сменил две дампы ЛТ-63/05 ГОСТ 543 789 в дозаторе.

Начал я с обычного — прочистил патрубок, который все время, сколько себя помню, забивается. А потом уже взялся за электронику, и тестером «прозвонил» все цепи. Через полчаса ковыряния оказалось, что, как и следовало ожидать, полетели две из пятнадцати триггерных цепочек, отвечающих за логику киберповара. Орудуя разводным ключом и поминутно ударяясь костяшками пальцев — слишком уж низко от пола смонтировали этот блок, я еще через полчаса снял плату с триггерным звеном и взялся перепаивать. Было тесно и жарко, я сидел, скорчившись, как древний рудокоп в своем древнем штреке, роняя капли трудового пота на замызганную плату. Наконец, все было сделано. Вновь настала очередь разводного ключа, рука снова срывалась, вступая в вынужденный контакт с полом. Странно, думалось мне в перерывах между проклятьями и матом, вся вот эта зараза, трах-тарарах, описывается в повести двумя строчками, без каких-либо деталей, ах, чтоб тебя!.. Значит, то, что я сейчас, трах-тарарах, наблюдаю, родилось абсолютно без вмешательства воли Автора. Так почему же оно, коррозию на его жестяное нутро, оказалось таким, трах-тарарах, мучительно неудобным? Свидетельство ли это того, что и в реальном мире все столь же неудобно (если специально не вмешиваться), или что иначе быть попросту не может? Чем больше болела рука, тем сильнее я склонялся к мысли, что окружающие нас неудобства — не что иное, как тень кармы Автора, которую он нечаянно наложил и на нас, картонных… Наконец, все было готово. Я затянул последнюю гайку и со сладостным стоном потянулся. Поискал глазами пробный стаканчик. Стаканчик нашелся, хотя и не сразу, и пахло от него отчего-то общедоступным портвейном. На контрольной панели я набил код гороховой каши — не потому что люблю, а потому что код у нее подходящий — 9 875 643 021 — весь цифровой ряд, и открутил кран с выцарапанной надписью «Втор. блю.». По железным недрам прошла судорога рождения, что-то с надрывной протяжностью заурчало, а потом с некрасивым громким звуком в подставленный стаканчик выцедилась желтоватая дымящаяся струйка этого самого «Втор. блю.». Я пальцем подцепил продукт, намереваясь произвести дегустацию, и тут аппарат вновь ожил, протрубив громко и победно. Я успел сделать только одно: я ужаснулся.

…Вы слышали когда-нибудь рев цунами за мгновение до того, как волна накроет обреченный берег? Вы слышали вой смерча, который, словно живой, мчит вдогонку за жертвой и вот-вот нагонит ее? Так вот, именно такой звук породил проклятый аппарат. Я отшатнулся, и в следующий миг нечто сорвало все три крана, а дымящаяся желто-зеленая масса тройной струей ударила в пол, обдавая меня с головы до ног горячими пахучими ошметками. Меня мгновенно пригвоздило к переборке и изгадило. В долю секунды я стал самым мерзким существом во Вселенной. Реактор же, сделав свое грязное дело, облегченно рыгнул и затих, а может быть, даже потерял сознание от чрезмерной нагрузки или стыда за содеянное…

— …, …, …, — только и смог сказать я, глядя на поднесенный ко рту указательный палец правой руки со скромным пробным мазком и левую руку с разводным ключом, прикрывающую живот стыдливым жестом купальщицы. Потом мой взгляд нехотя переместился ниже, на пол, залитый варевом. Зрелище было ужасным. Мне следовало родиться камикадзе — и быть счастливым. Или стать испытателем реактивных самолетов в производственном романе и на каждой восьмой странице с радостью биться о землю ясным соколом. Но я родился космическим сантехником и теперь стою по щиколотку в съедобном дерьме.

Я трижды проклял свою бумажную судьбу, трижды — проклятый реактор и понял, что этого недостаточно. И тут нечто на полу привлекло мое внимание. Я зачерпнул горсть «Втор, блю.», и когда жижа стекла меж пальцев, на ладони остался тонкий металлический кружок с потертым пластиковым напылением. Кружок был треснутым. Не побрезговав покопаться еще, я выудил шесть таких кружков, шесть прокладок в дозаторных форсунках. И все они были старыми, ветхими, как «Граф Монте-Кристо» после ста читок.

Я понял, что по-прежнему очень богат злостью и мне нужно во что бы то ни стало поделиться своим богатством.

Стряхнув гороховое обрамление, я выбрался из болота и прямиком направился в шлюзовую. Там, около люка, висел график дежурных работ — обширный стенгазетный лист, прихваченный по углам широкими лентами скотча, который суперкарго выменял в каком-то современном детективе у рэкетиров. Я пошарил по лабиринту разноцветных граф глазами, потом для верности поводил еще и пальцем. В обоих случаях пеленги сошлись на одном и том же объекте, что исключало ошибку.

Рядом с графиком из стены выпирала бородавка интеркома. Я утопил кнопку и наклонился к динамику:

— Идентификация. Добшин Валерий Максимович.

— Добшин Валерий Максимович, — послушно откликнулся кибермозг. — Перемещение: сектора Д-22, Г-22, В-22, Б-22. Продолжить отслеживание движения объекта?

— Отбой.

Ну, конечно, смена заканчивалась через десять минут, и Валерик на всех парах уже мчался к выходу. Я занял позицию у шлюзовой.

Спустя полминуты дробный перестук известил о приближении объекта. Он вынырнул из-за поворота — мелкий, белесый и круглолицый, жизнерадостно взмахнул рукой и замер, разглядев дизайн моего комбинезона.

— Ты чего, Миха?

Я не стал распространяться о своем нынешнем самочувствии, хотя тема была обширной и животрепещущей.

— Валерик, — сказал я. — Иди-ка сюда, Валерик, дело есть.

Похоже, ему что-то не понравилось в этих обыденных словах, потому что подросток шагнул в сторону, намереваясь обойти меня. Я шагнул следом.

— Ну и запашок, — хмыкнул Валерик. — Слушай, спешу, да? О делах потом побазарим.

— Есть вещи, которые нельзя откладывать на потом, — сказал я, прижимая подростка к переборке.