Чтение онлайн

Неспешно ехали между юртами воинских куреней, называя часовым пароль, приглядываясь и прислушиваясь. Почти всюду у костров гудели нетрезвые мужские голоса, однако порядок поддерживался строгий. Мамай умел держать войско в руках. По обрывкам разговоров хан догадывался: воины - рады, что дело обошлось без битвы, что у них теперь - новый повелитель и похода на Русь не будет. Он убедился: верх над Мамаем ему принёс страх войска перед возможностью новой войны с Москвой. Пусть так. Этой осенью он не пойдёт на Русь, но будет другая осень.

Возле семейных юрт куреня передний телохранитель остановился, высматривая проход между повозками. В ближнем шатре плакал ребёнок, заглушая голоса женщин. И вдруг одна - громко, нарочито испуганным голосом: "Угу, угу - вот едет князь Дмитрий, сейчас посадит в мешок, в Москву увезёт!" Детский плач смолк. Тохматыш замер, потрясённый: женщины в Орде пугают детей именем московского князя! Это же - конец власти Орды!..

Тохтамыш смотрел в полуночную сторону. Вытравить, выжечь этот страх, поразивший Орду после куликовского разгрома! Но как? Только военной победой. Значит, не медля, готовить войну. С этой ночи, с этого часа. Пусть муллы и верные люди всюду кричат: Мамая покарал Аллах за преступления против законной ханской власти, на Непрядве московским князем поражён Мамай, но не Золотая Орда! И не дать Дмитрию увериться, будто он теперь себе господин, - заставить его уплатить дань, пусть малую, но всё-таки дань!

Тохтамыш прежде не имел дела с русскими князьями, но он знал: без русской дани Орда захиреет. И он был наслышан о могуществе московского князя, о стойкости рязанского князя, о широком уме и упорстве тверского князя, о богатстве новгородских бояр. Он слышал о многих русских воеводах, а недобрая слава новгородских ушкуйных дружин наводила ужас на всё Поволжье - они грабили даже Сарай и Хаджи-Тархан. Золотой Орде русскую силу не сокрушить в лоб, а Москва способна уже собирать эту силу воедино.

Больше недели войско стояло на берегах Калки: Тохтамыш проводил военные смотры, утверждал и назначал воинских начальников, выдавал ярлыки на управление землями, улусами, племенами, принимал от них клятвы на верность, отправлял послов к соседним правителям с извещением о своём воцарении.

На восьмой день, вечером, на шатающихся от усталости лошадях прискакали трое воинов из отряда, преследовавшего Мамая. Весть оказалась недоброй. Мамай объявился в Кафе с несметными богатствами, он сразу начал собирать войско, скликать наёмников. Вот куда откочевала из Сарая казна хана! Тохтамыш велел позвать в свою юрту тех, кому особенно доверял: Едигея, Кутлабугу и семнадцатилетнего сына Акхозю.

– Пока змее не раздавишь голову, она будет жалить, - подражая седым военачальникам, сказал сын.

– Царевич - прав: Мамая надо лишить головы, - кивнул Едигей.

– Это сделаю я!
– Кутлабуга вскочил, хан жестом усадил его на подушку. Он с трудом душил закипающий гнев. Фряги!.. Проклятые пауки, наживающие горы золота и серебра на работорговле, это они вскормили Мамая, безродного мелкого наяна, ставшего крымским темником. То-то Мамай ни разу не разорил Кафу, как делали прежде улусники Крыма. Ему и без того щедро платили. Ему поставили легион наёмников, когда он пошёл воевать Москву. Видно, у разжиревших фряжских тарантулов засалились глаза, раз им - неведомо, что сегодня Орда - это не Мамай. Когда-то ханы за деньги продали генуэзцам Кафу и другие морские порты. Тохтамышу на то плевать - он не выдавал им ярлыков и тарханных грамот, он не торговал землями Орды, и потому он вернёт Кафу мечом. Пусть торгашеская свора лишний раз убедится, что над её денежной силой стоит иная сила, пострашнее. Кафу, пригревшую Мамая, он разорит, разорит и Сурож, и Корчев, а фрягов заставит выкупить собственные жизни такой ценой, которой хватит на годовое жалованье войску. Потом он выметет этот торгашеский сволок с берегов Крыма и всей Таврии. Богатых купцов на земле - довольно, и все они норовят сесть хозяевами на скрещении торговых путей, где серебро само течёт в руки. Венецианцы, турки, арабы, жиды, ганзейцы - набегай!

Тохтамыш приказал:

– Ты, Кутлабуга, возьмёшь три тысячи своих крымцев, и завтра к рассвету они должны быть готовы к походу. Остальные пусть кочуют к зимним аилам. Ты, Едигей, возьмёшь войско, кроме первой тысячи моего тумена, и поведёшь в Сарай. Отпускай по дороге тех, чьи кочевья окажутся близко. В Сарае отпустишь всех, своих ногайцев тоже. Но сам подожди меня, я не задержусь долго. Скажи моему старшему сыну: нынче на Руси, в Литве и Казани собрали много хлеба. Его нет только в Орде - по милости Мамая. Пусть сын с казначеем сочтут, сколько нужно хлеба Орде до лета. Я знаю, казна в Сарае - пуста, но сейчас идёт сбор ясака, всё, что будет собрано, - на хлеб и оружие. Наверное, этого будет мало...
– Хан задумался. Разные мысли приходили ему о деньгах, так необходимых в начале царствования, особенно если оно добыто мечом. Чуть было не решился отобрать драгоценности у гаремных жён бывших правителей перед тем, как раздать этих женщин наянам и нукерам. Но ведь бабы поднимут вой и над ханом станут смеяться. Попросить у купцов? Попрячут свои мошны да ещё разнесут по свету, будто новый владыка Орды - грабитель. Не верят купцы ордынским ханам - больно часто меняются ханы.

– Да, этого будет мало, - повторил Тохтамыш.
– Пусть он велит ободрать мой сарайский дворец. Если понадобится - дворцовый трон тоже обратить в монету. Чеканить алтыны, денги, а надо - и гривны, и гривенки с моим именем. Караваны за хлебом послать тотчас, по осени он - дешевле. Новый трон скоро наживём, если народ будет спокоен и послушен. А послушен - только сытый народ. Скажите воинам: сегодня ещё я не могу одарить их шелками и серебром, но хлеба дам вволю. Серебро тоже будет - мы выколотим его палками из толстых денежных мешков в Кафе и Суроже. Ты, Акхозя, возглавишь в тысяче первую сотню, пора тебе привыкать командовать.

Глаза царевича загорелись радостью, он стукнул лбом кошму.

– Помни: ты - правая рука тысячника, но он - волен в твоей жизни и смерти.

– Великий хан, дозволь слово?
– спросил Едигей.
– Ты знаешь, я - богат. Отец дал мне в поход немалую казну. Поход счастливо заканчивается, казна мне не потребовалась. Отсюда до Литвы и Руси - ближе, чем - от Сарая. Позволь снарядить караваны за хлебом?

Тохтамыш свёл брови: мурза-улусник предлагает серебро в долг великому хану? В долг принято брать у купцов, от вассалов принимают подати и службу. Не ищет ли Едигей себе широкой славы в войске?.. Но что делать нищему правителю?

– Посылай. Скоро твою казну я наполню вдвое. Всё!

Тохтамыш смотрел на полог, за которым скрылся Едигей, внук мурзы Ногая и дочери византийского императора Евфросиньи. Скоро он примет наследство отца, тарханного князя, который на покое доживает дни в столице своей Орды Сарайджуке, что стоит в низовьях Яика на скрещении торговых путей. Это отец Едигея повелел своему улусу, простёршемуся на юге от берегов Хвалынского моря до берегов Хорезмийского моря, на севере - от реки Камы до реки Туры, что за Каменным Поясом, называться по имени предка - Ногайской ордой, и даже поделил свои владения на улусы. Пусть почудит старик напоследок. Умрёт - и снова на месте его "орды" будет улус, и название ногайцев исчезнет. Но, приглядываясь к молодому мурзе Едигею, Тохтамыш всякий раз испытывал тревогу. С чего бы?
– ведь Едигей сразу признал Тохтамыша своим повелителем, поддержал его в борьбе с другими заяицкими ханами. Такого бы в самый раз поставить первым ордынским темником: храбр и расчётлив, твёрд и рассудителен, что особенно ценно при остром уме. Счастливое сочетание: ведь волевым людям обыкновенно не хватает ума, умным - воли. Всё это вместе обещало со временем родить выдающегося военачальника и... пугало Тохтамыша. Он смотрел на Едигея, а виделся ему темник Золотой Орды Мамай, непохожий обличьем на этого молодого мурзу. Мамай тоже начинал другом хана Орды, но чем это кончилось...

Четыре тысячи воинов в походе, имея в обозе только вьючных лошадей и верблюдов, движутся вдвое быстрее, чем двадцать тысяч. В полдень на четвёртые сутки дозоры подали сигнал тревоги. Хан приказал остановить отряд, сам во главе нукеров въехал на ближний курган. Нукер-наблюдатель, уставясь вдаль, заговорил:

– Вижу наших воинов, вижу чужих воинов в синих камзолах, вижу красную мантию посла, вижу его белое знамя с чёрным крестом, вижу много навьюченных коней.

"Фряги?.. Посол?.." Усмешка раздвинула губы великого хана. Он молчал, молчали ближние мурзы, молчали нукеры. Приближённые помнили, как у него сорвалось в гневе: "В Орде стали много болтать все. Народ, который тратит силу на слова, становится ленивым и пустым. Словами не восполнишь того, что должны делать руки".

Встречный отряд повернул к кургану, где развевался бунчук хана. Подъехавшие всадники остановились перед цепью стражи. Невысокий человек в мантии с нашитыми чёрными крестами на груди и спине поднялся на курган, помёл землю короткополой шляпой и, выпрямясь, заговорил по-татарски, коверкая слова:

– Лучшие люди Кафы, Сурожа и Корчева прислали меня поклониться тебе, великий хан, нашими дарами, заверить в преданности и просить о твоём покровительстве.

Тохтамыш молчал. Его глаза смотрели на узколицего щуплого фряга, которому даже посольская мантия не придавала необходимого послу величия. Казалось, хан сейчас тронет шпорами жеребца, проедет мимо своим путём, и горе тогда крымским городам генуэзцев! Посол оборотился, хлопнул в ладоши. Из толпы сопровождающих его выскочил слуга с кожаным мешком и свёртком, на четвереньках подбежал к копытам аргамака хана, расстелил красную материю, зубами развязал мешок и положил на ткань обритую голову в запёкшейся крови, на четвереньках отбежал за спину посла.