Чтение онлайн

– Будем стоять здесь три дня, - приказал мурзам.
– Завтра устроим большую охоту, поэтому пусть воины не берегут больше пищу. Тебя, посол, я возьму в мою охотничью свиту.

Фряг поклонился и сказал:

– Великий хан, я выполнил волю наших городов, позволь теперь предложить мой подарок?

– Покажешь в юрте.

Посол сделал знак своим. Хан, спускаясь с кургана, краем глаза видел, как за линией стражи, в караване купца, четверо слуг подняли крытый паланкин и направились к шатру хана. Там уже находились наяны с царевичем, который держался за спиной своего тысячника.

Вокруг холма выросли кольца юрт, воины радовались окончанию похода, увидев на пике голову Мамая и услышав о том, что похищенная Мамаем казна Орды возвращена фрягами. Среди неполных пяти тысяч людей слух за час успел обежать всех, обрастая подробностями. Но главное воины знали: они получат свою долю, и, возможно, с прибавкой.

Кривоногий, плотный, узкоглазый, хан спускался по склону кургана пешим, хотя наезднику в тысячу раз удобнее ехать в седле, чем ступать собственными ногами. Но он шёл, желая почувствовать ногой покорённую землю.

Дым костров стелился при закатном солнце, наполняя степь домашним уютом. Генуэзский посол, чуждый радостям походного привала кочевников, наблюдал за воинами, вслушивался в их голоса. Его ухо то и дело ловило слова: "юрта", "хатунь", "улус"... Войско готовилось разойтись по домам, войско хотело разойтись по домам. Туда ли он попал? Орда ли - это? Он даже глаза зажмуривал и, открывая, убеждался: перед ним - ордынские всадники. И эти всадники радовались отмене военного похода? Да, они получат своё. Но чтобы ордынские всадники отказались от новой добычи в чужих городах?! Фряги откупились - и алчность воинов Тохтамыша должна была направиться на Русь и Литву. Орда всегда жила войной, грабежом, кровью и насилием. И если уж она выступала в поход - до нитки обирала и разоряла земли, до которых могла дотянуться. И понял кафский купец: нет больше прежней Орды - чудовища, нависавшего над странами и народами, подобно Божьей каре.

Жалко стало купцу возвращённых хану богатств.

Вблизи шатра Тохтамыш остановился, повернулся к гостю и спросил:

– Где - дочь Мамая?

– В Кафе её нет, великий хан. Где дочь Мамая, пожалуй, знает московский князь.

– Да, московский князь и его воеводы знают многие тайны Мамая. Но если получишь вести о ней, сообщи мне.

К ханской свите приблизились слуги посла, опустили на землю паланкин. Тохтамыш кивнул фрягу, тот приблизился к паланкину, откинул полог и что-то сказал. Вышла закутанная вуалью женщина.

– Великий хан!
– Посол поклонился.
– Эта девушка - самая дорогая рабыня из тех, что я когда-либо покупал. Мне пришлось отмерить серебра в половину её веса.

Тохтамыш хмыкнул:

– Если её продавали на вес, то, наверное, сильно кормили перед тем, как отвести на невольничий рынок.

Наяны загоготали, сотник нукеров Карача сказал:

– Вон темник Кутлабуга покупает самых толстых. Если она - сильно откормленная, он не пожалеет серебра.

– Глупец!
– Тощий Кутлабуга зашипел, вызвав смех.
– У Кутлабуги одна наложница - пика, и твоей руке не охватить её - это правда. У Кутлабуги одна жена - сабля, и твоей руке не поднять её - это тоже правда!

– Перестань, Кутлабуга, - остудил хан разозлившегося темника.
– Хороший воин должен ценить хорошие шутки. Ты, посол, вели девушке снять вуаль. Женщины в Орде не закрывают лица.

Фряг снял с рабыни тонкое, непроницаемое для глаз покрывало, и смех прервался. Сероглазая худенькая девчонка в голубом длинном сарафане вначале не показалась Тохтамышу. Но вот он схватил взглядом удлинённый овал её лица, золотистые брови вразлёт, испуг в глубине прозрачных глаз, дрожь припухлых губ, тонкую шею, узкие плечи и не по возрасту высокую грудь, стройность всей фигурки, проступающей под свободным платьем - и понял, отчего за неё платили так дорого. Он уловил и тишину, и довольное сопение посла. Девушка была чудом, и в тысячу раз была она чудом в стане воинов, изголодавшихся по женщине в долгом военном походе: выступая против Мамая, Тохтамыш никому из своих не разрешил брать жён и наложниц. Хан уловил и общую зависть воинов - от темника до простого всадника.

– Сотник Акхозя!

Царевич выдвинулся из-за плеча своего наяна.

– Сотник Акхозя, я знаю: у тебя никогда не было женщины. Даже сестры ты не имеешь, поэтому - дикий. Но теперь, как сотнику, тебе положена юрта и два лишних заводных коня. Сотнику можно во всяком походе возить одну женщину, если дозволяет хан или темник. Я дозволяю - бери.

Воин замер, замерли и окружающие, девушка, потупясь, вздрагивала, фряг смотрел на хана. Тот усмехнулся:

– Это - дорогой подарок. Но и мне теперь есть чем отдарить. Когда она родит первого воина для Орды, ты, купец, получишь от меня тархан на личное владение в Крыму.

Посол трижды подмёл шляпой землю перед Тохтамышем.

Гости вслед за ханом вошли в шатёр. Акхозя остался с девушкой в окружении стражи. В молодом сотнике закипело бешенство от завистливых и насмешливых взглядов окружающих.

– Ты!
– Он схватил девушку за руку и прошипел.
– Ступай в юрту, вымети её и свари шурпу. А юрту перегороди пологом и сиди на своей половине, я не хочу видеть твоего лица!

Девушка смотрела испуганно, не понимая. Зато личный нукер понимал господина.

Когда Акхозя вошёл в юрту хана, Тохтамыш уставился на него:

– Почему сотников стали впускать ко мне без доклада?

Начальник стражи вскочил, Акхозя выбежал, охваченный стыдом и гневом, вскочил на лошадь и поскакал вокруг кургана, грозя растоптать кого-нибудь. На ветру гнев остывал, и он с волнением представил, что делает сейчас поселившееся в его жилище сероглазое существо с золотой короной косы на голове. Он поворотил коня, влетел в расположение своей сотни, бросил повод воину, почти бегом кинулся к юрте, но заробел, остановился у входа и, затаив дыхание, прислушался. В юрте было тихо, он даже слышал, как потрескивает горящий сальник, но вот стукнуло, кто-то завозился, послышался вскрик и ворчание его слуги. Акхозя отдёрнул полог. Девушка, стоя на коленях перед доской для разделки мяса, дула на окровавленный палец. Слуга в кислой овчине шерстью наружу, ухмыляясь, строгал ножом баранью лопатку. Он был доволен, что нежданно свалившаяся соперница у очага господина показала неумение в таком простом деле, как резка баранины. Девушка вскинула на сотника испуганные глаза и сунула палец в рот. Акхозя расстегнул поясной кошель, достал пузырёк из толстого зелёного стекла, схватил руку девушки и облил ранку густой, молочного цвета жидкостью. Кровь остановилась, жидкость густела на глазах, и палец словно оделся гибким наперстником. Девушка, насмелясь, посмотрела в лицо господина и Акхозя отвёл глаза.

– Дурочка...

Она уловила его смущение и улыбнулась, да так, что в нём шевельнулась жалость.

– Есть хочешь?

Она смотрела ему в лицо.

– Не понимает по-нашему, - проворчал слуга.
– Ещё глупая. Брал зачем?

– Дали, - буркнул Акхозя.
– Поставишь мясо на огонь, постели дастархан и развяжи турсук с угощением.

Слуга, ворча, поднялся и вышел из юрты с котлом, наполненным нарезанной бараниной. Кроме родного языка, Акхозя знал немного персидский - ни русский, ни польский, ни немецкий ему не были ведомы, а полонянка - из тех земель. Ткнул себя в грудь:

– Акхозя-хан.

Она закивала, повторила его имя и сердце юного царевича дрогнуло, как в то мгновение, когда увидел, что она порезалась.

– Ты - кто? Как звать?
– Он указал на неё.

– Анютка.

– Аньютка.
– Он засмеялся.
– Литва?

– Нет. С-под Курска я. Литвой мы только пишемся, а так мы - курские, с Руси.

– Русь?..

Эту Русь предстояло заново покорять его отцу, а может, ему.

Вернулся слуга с хурджином, разостлал льняную скатерть, выложил сухой молочный сыр, сушёные яблоки и виноград, горсть засахаренных орехов, просяные лепёшки, мелко нарезанную вяленую жеребятину и копчёную спинку севрюги.