Чтение онлайн

– Батяня это и не считал за секрет.

– Тебя послушать - дак твой отец не считал за честь и того, што князь велел ево в Москву взять. Одначе, робяты, и поспать надобно для здоровья.

Растянувшись на лавке в тепле стынущего горна, Николка подумал: то ли он делает, собираясь выдать рязанскому кузнецу отцовский секрет ковки булата? Что бы сказал отец? Рязань обращает свой меч не только против Орды. Не проклянут ли его московские ратники, обливая кровью кольчуги, разрубленные рязанскими мечами?.. Но ведь русским, православным собирается он передать отцовский секрет! И рязанцы всегда первыми встречают ордынские нашествия.

Он так и уснул, ничего не решив. Потом до темноты ковали тележные оси, правили косы, серпы и рала, попорченные на осенних работах. Жили по строгим законам: окончена страда - исправь и приготовь для будущей всё необходимое, пусть лежит наготове, не отвлекая ни рук, ни мыслей хлебопашца от других забот. А забот хватало.

В свою избу Никола вернулся затемно. Хозяйка зажгла свечу, упрекнула:

– Заработался наш ратничек и про баньку забыл.

Никола улыбнулся Усте. Раскрасневшаяся, отмытая, она в накинутом на плечи зипунишке сидела над варевом и в ответ на его улыбку выпалила:

– А дядю Николу исправник нынче неволил: велел целовать крест, што не уйдёт от нас в Москву.

Хозяйка посмотрела в лицо парня своими серыми с поволокой глазами.

– Правда?

– Правда, мамань. А дядя Никола назвал исправника разбойником и князя - тож.

Женщина перекрестилась:

– Да што же теперь будет?

– Ничё не будет.
– Николка встретился взглядом с женщиной, краснея, отвёл глаза. Удивительная она в последнее время - на девку похожа. Сменила тёмный волосник на светлый, травчатый, с зелёным рисунком, дома ходит простоволосая, в чистой сорочке, и уж сколько раз ловил он себя на желании погладить её пепельные волосы. Иногда тайком засмотрится на свою хозяйку, и она будто почувствует - обернётся. Он глазами вильнёт, в лицо жар кинется - стыдно. Ей же словно нравится подкарауливать его взгляд: снова своим делом займётся, а глаза Николки будто колдовской властью уж потянуло к её волосам, к её спине и плечам, к белым, до локтей открытым рукам - мочи нет отвести взгляд, и тут-то она обернётся... Но что уж совсем смущало парня - в думах о родном селе поповна Марьюшка всё больше походила на его хозяйку. И зачем староста Кузьма определил его в эту избу? Да так оно вроде всюду принято: случайных постояльцев, особенно ратных людей, определять к одиноким, а вдова либо вдовец в какой деревне не сыщутся?

Хозяйка достала из сундука чистое исподнее.

– Собирайся, ратничек, я пойду, огонь раздую, свечу зажгу.
– Прихватив лучины, она улыбнулась ему и скрылась за дверью. А Николка понял: никуда ему не уйти из этого дома, по крайней мере, до будущего лета. Потому что должен, обязан расплатиться за возвращённую жизнь, за кров, за хлеб и заботы о нём, за привязанность Усти, за улыбку женщины, побежавшей в темноту, чтобы зажечь для него свет. А расплатиться он мог лишь трудами.

– Ложись-ка ты, спи, Конопляночка, - приказал он и, покоряясь чему-то, что было сильнее его, шагнул за порог.

III

В ноябре ветер в один день потушил последние костры краснолистных осин и желтолистных берёз, забросал лесные дороги коврами, погнал на юг припозднившиеся птичьи станицы, осыпал поля первой снеговой крупкой, вычернил воды. В преддверии зимы на косогорах и лесных опушках загрустили русские деревеньки, нахохлились терема бояр, лишь церкви словно подросли в своём стремлении к небу - их кресты хватали низкие тучи. Смолкли по городам и погостам торжественные колокола, утихли плачи по убитым на Дону, и тогда-то с зимними ветрами во многие избы заглянуло осознанное сиротство. Лишь белокаменная Москва, казалось, бросала вызов и унылому плачу метелей, и людской тоске, сменившей первую острую боль от потерь, когда неверие в смерть дорогого человека, защитника и кормильца, переходит в осознание, что его уже нет, и никогда не будет, что прежняя жизнь переломилась и жить придётся по-другому.

Во всякую погоду купола московских церквей золотыми свечами сияли над оснеженными крышами сторожевых башен, теремов князей и бояр, над чёрной водой замерзающей реки Москвы, над всей белой равниной. И колокола над Москвой рассылали окрест тот же звон, что и в первые дни победы, - стольный город принимал знатных гостей. Со всей Русской земли съезжались на думу князья, великие и удельные. Тесно стало в Кремле - каждый князь приехал хотя бы и с малым двором да со стражей.

Пиры шли поочерёдно в палатах великого князя, его брата Владимира, зятя Боброка-Волынского, в теремах великих московских бояр, - казалось, в Москву пришли времена князя Владимира Красное Солнышко, знаменитые пированиями. Москва угощала на золоте и серебре, изумляя даже знатнейших обилием стола и роскошью столового убранства. Поначалу великие князья - рязанский, тверской и суздальско-нижегородский, привыкшие считать каждую гривну, хмурились: вот они, ордынские выходы, собранные с их земель! Но хмурились недолго. Всякий раз великих князей сажали за первый стол рядом с князем Владимирским, Дмитрием Ивановичем Донским, почести воздавали по чину. Всё было, как повелось исстари: после заздравной чаши в честь великого Владимирского князя, победителя Мамая, Дмитрий Иванович возглашал здравицы старейшему из великих князей Дмитрию Константиновичу Суздальскому, славному умом и отвагой великому князю Михаилу Александровичу Тверскому, храброму Олегу Ивановичу Рязанскому. И Дмитрий не выпячивался. Одевался на пиры в лёгкий полукафтан голубого бархата с накладными застёжками и длинными косыми пуговицами прозрачно-малинового цвета - стекло с примесью золота, - в шапку того же голубого бархата, отороченную горностаем, без единого дорогого камня, в скромное княжеское оплечье, связанное из серебряных колец. Лишь на срезе голенищ высоких сапог голубого сафьяна блестело по ниточке речного жемчуга. Куда богаче наряжались многие гости! Держался московский государь тихо, даже застенчиво. Сидел за столом, потупясь, краснел от похвальных речей, не каждую чашу пил до дна, зато следил за тем, чтобы кубки гостей не пустовали. Таяли сердца великих князей, доброжелание хозяев лебяжьим пухом обволакивало коросты от старых ран, нанесённых Москвой. Даже Михаил Тверской, седобородый, рослый, с суровым ликом русского Спаса, острый и злой на слово, вечный трезвенник и гонитель корчемников и пьяниц, нет-нет да и прикладывался к золотому кубку, теплеющим взором посматривал на Дмитрия. Тот ли это вспыльчивый юнец, который его, зрелого мужа, князя великого, за слова поперечные велел однажды взять под стражу здесь же, в Москве. А потом разбил под Любутском войско тестя Михаила, Ольгерда, с огромной ратью обложил Тверь, разорил тверские посады, принудил, угрожая штурмом, подписать покорную грамоту, назваться "братом молодшим", обязанным слушаться брата старшего - его, Дмитрия? Не уж то слава придавила? Михаил-то Александрович по-иному воспользовался бы столь великой победой - все до единой непокорные головы пригнул бы, по рукам скрутил князей - лбами землю били бы перед ним. Ловя себя на этой мысли, Михаил хмурился, пробуждалась старая досада на несправедливость судьбы. Кто как не великая Тверь, много раз поднимавшая меч против ханов, должна бы, кажется, сокрушить Орду? Ан, нет, снова наверху Москва. А не её ли государи водили рати Орды против русских княжеств, и против Твери тоже, не её ли должен был Господь покарать за то? Михаил Александрович грешил против истины - водили и тверские князья тумены Орды против своих соперников, но то - давние дела, их мало кто помнит, а попытки Михаила заполучить войско хана тоже редкому известны. Зато дела Калиты ещё у всех на памяти. Старики - те своими глазами видели московского князя Ивана Первого на буланом коне во главе соединённых московско-татарских ратей. Вот уж кто теперь затиснул бы всю Русь в свою калиту! И, слава Богу, нет ни Ивана Калиты, ни его сына Симеона Гордого, молодым умершего в чумной год. От таких мыслей снова смягчался тверской князь, наклонялся к Дмитрию, выспрашивал о Донском походе, зная: то - приятно хозяину. Слушая, вставлял слова, исподволь наводя разговор на то, что и тверские ратники стояли на Куликовом поле.

Был смотр военных трофеев, взятых в Донском походе, трёхдневный выезд на охоту в подмосковные леса, потом, после трезвого дня, когда гостям предлагали только рассолы с мёдом да клюквенный и брусничный квас, князья со своими ближними боярами собрались в думной палате. Сразу условились: споры и счёты разрешать без криков, полюбовно, по совести, последнее слово при отсутствии согласия - за великим Владимирским князем, в советчиках у него другие великие князья. В два дня уладили междоусобицы, скрепили договорные грамоты печатями и целованием креста. Хотя в последнее время ушкуйники притихли, в особой грамоте к новгородским господам напомнили об их недавних разбоях, потребовали возмещения убытков за разграбленные Ярославль, Кострому и Приустюжье, и выкупа из рабства и возвращения людей, полонённых и проданных новгородскими речными варягами.

Остались последние дела - ордынские. Речь держал Дмитрий Иванович. Говорил кратко, твёрдо. Сначала рассказал о том, что посол Тохтамыша потребовал уплаты дани и назвал её величину.

– Мы ответили послу: земля-де Русская оскудела боярами и купцами и чёрными людьми, побитыми на Непрядве в сече с врагом хана - Мамаем, а потому должно быть от хана послабление Руси по великой услуге хану и по нашим бедствиям. Ещё я сказал: должен со всеми русскими князьями держать совет.

Загудели одобрительно. Дмитрий велел своему дьяку Внуку прочесть список подарков, посланных великому хану. Внук читал долго и монотонно, однако слушали внимательно, кряхтели, качали головами - дары были немалые. Однако дары - не выход, всерусская дань.

– С тем посол и отъехал восвояси, - продолжил Дмитрий.
– Да я мыслю - нового посольства из Орды ждать нам надобно. Решайте.

По чину первое слово - великим князьям, они же высказываться не спешили: слушали своих бояр. С великокняжеского места Дмитрий Иванович оглядывал собрание. Вон над плечом рязанского князя нависает лисья рожа боярина Кореева - шепчет государю в ухо, а сам то и дело сверкает зверушечьими глазками в сторону князя Владимира Храброго, сидящего напротив и слушающего своих думцев. Олег кивает Корееву, но вдруг морщится, трясёт головой, его глаза мрачнеют, он отмахивается, клонит ухо к другому советчику, но Кореев не отстаёт, и Олег снова клонит ухо к нему. "Вор, лиса ордынская", - думает Дмитрий о Корееве, но спокойно, без озлобления. Плечистый, с одутловатым лицом великий боярин Морозов Иван Семёнович, несколько лет назад перешедший от Дмитрия Суздальского к московскому государю, сейчас присоединился к нижегородским боярам. Говорит он один, то и дело, отирая лицо большим платком - жарко, небось, в бобровой-то шубе да в натопленной палате. Дмитрий Константинович слушает Морозова благожелательно, по морщинистому лицу скользит улыбка - тоже лис порядочный, его тестюшка, таких поискать! Тверской князь свёл брови, слушая своего боярина Носатого, который и стоя едва дотягивается до уха сидящего государя. Что же нашёптывает Носатый - этот "Кореев на Твери", которому прозвище будто в насмешку дано?
– носа-пуговки на его плоском лице и сблизи-то не разглядишь. Не без помощи Носатого, изменника Ивана Вельяминова и сурожанина Некомата однажды Михаил Александрович схватил ханский ярлык на великое Владимирское княжение, требовал Дмитрия к себе на поклон, а навлёк на Тверь общерусскую военную грозу. Да, было: смиряя Михаила, будто смотр и проверку сил устроили тогда перед избиением войска Бегича на Воже... Уж не о той ли обиде шепчет Михаилу боярин Носатый - что-то его глазки сверкают зло?

Поблизости от князя тверского со скучающим видом слушает бояр князь Юрий Белозёрский, брат погибшего на Куликовом поле Фёдора. На нём английского сукна лёгкий зелёный кафтан на малиновой подкладке, тесный европейский камзол и панталоны бежевого цвета, короткие жёлтые сапоги расшиты серебром, на голове нерусская бархатная шапочка. Юрий долгое время жил в Литве и Польше, объездил многие закатные страны, читал и писал по-латыни. Ему пока ещё - малопонятны заботы русских князей, хотя об Орде он наслышан: сам же рассказывал о бедствиях полоняников - их покупали в западных странах для работы на галерах и каторгах, и в подземных рудниках. Говорили даже, будто Юрий перекрестился в латинскую веру, но Донской отмахнулся - выдумки. Эка беда, коли обтесался князь на иноземный лад - не все обычаи чужих земель плохи, иные и нам не худо перенять, а языки знает - так то ж клад. Поживёт дома - своего наберётся, квасным да берёзовым духом пропитается, сольются в нём две закваски, и князю цены не будет. Беда - другое: русские удельники и бояре сами себе господами жить норовят, а на западе - и того хуже. Там иной граф или барон не то, что короля - императора в грош не ставит. Юрий на то насмотрелся. Но милело сердце Дмитрия к имени князей Белозёрских, призвал Юрия из Литвы, посадил княжить.

Юрию первому надоело долгое совещание и он подал голос:

– Дань-то вроде - невелика, я слышал - прежде не такие выходы брал татарин. Может, не дразнить хана? Злого кобеля не скоро уймёшь палкой, а кинь ему кость - притихнет.

– Кость?
– Владимир даже привстал.
– Дёшево же ты, князь Юрий, мужицкий пот ценишь. По пяти алтын с каждой деревни - хороша косточка! А стыд куда денешь, наше унижение? Да лучше б и не ходить на Мамая, нежели снова - в ярмо. Твоей крови нет в донской земле, князь Юрий, оттого тебе - не дорога наша победа.