Чтение онлайн

Почти каждодневно боевая тревога. Беспокойство доставляли американские самолёты, которые нарушали нашу границу на юге.

Плюс к тому — по струйным течениям запускались воздушные шары с разведаппаратурой. На перехват нас начали посылать в 1959-м, когда появился МиГ-19. Правда, лётчики ещё не обладали достаточным опытом для этого. Помню, такой случай был. Объявили тревогу, бежим к самолётам. А в этот момент слышу, что командир полка — отличный фронтовой лётчик полковник Борецкий, можно сказать, на бегу доучивает моего ведомого старшего лейтенанта Игоря Шишелова: „Ты сразу не стреляй, подойди вплотную до метров ста, тогда и пали“. Чуть позже к нашему обучению подключился замкомполка Герой Советского Союза Александр Вильямсон. Подбегает ко мне, я уже в машине сидел, и выдал такое, что и сейчас смешно вспомнить: „Ты знаешь, как пушки включаются?“ Отвечаю, что, мол, примерно знаю. А Вильямсон, как ни в чём не бывало: „Не теряйся, если сразу старт не дадут, то подучим инструкцию, сейчас её принесут, я распорядился…“ Такая напряжённая обстановка… Мы постоянно находились на аэродроме, в высотно-компенсирующих костюмах, в готовности немедленно взлететь. Особенно доставалось нам с капитаном Геннадием Гусевым, как наиболее опытным. Мы с ним только двое из полка в совершенстве освоили МиГ19. Но получилось так, что 9 апреля, когда самолёт — шпион галсировал над наисекретнейшими объектами, мне вылететь не пришлось. По самой простой причине, — я проводил политинформацию. Первыми на аэродроме оказались капитан Геннадий Гусев и старший лейтенант Владимир Карчевский. Командир полка (им стал полковник Александр Вильямсон) приказал лететь ведомым Карчевскому. Тактика наших действий тогда была такая — вылететь со своего аэродрома, сесть под Свердловском и заправиться там, затем бросок под Орск, опять заправка горючим и оттуда — на перехват цели. Пара подходила к Свердловску, когда у Володи что-то стряслось с самолётом. Гусев потом рассказывал, что самолёт Карчевского внезапно потерял скорость и начал валиться на крыло, двигатель, казалось, срезало… Володя катапультировался уже тогда, когда машина начала колёсами чесать по льду. Понятно, парашют не раскрылся и он разбился…» Прервём здесь рассказ Бориса Айвазяна и отметим: советский пилот Владимир Карчевский первая жертва с советской стороны в противоборстве с самолётом-«призраком» U-2, но не последняя.

«Гусев приземлился в аэропорту Кольцова, — продолжает рассказ Айвазян, — готовился к полёту на Орск, но команду так и не дали. Видимо, нарушитель уже ушёл… Потом создали комиссию для расследования катастрофы. Точного заключения, насколько мне известно, выработано не было. А версии такие — отказал двигатель или закончилось горючее. Правда, московская „команда“ пыталась доказать, что лётчик не был подготовлен к полёту и поэтому погиб. Я считаю виновником гибели Володи Карчевского „холодную войну“. Оставим временно без внимания лётчика-истребителя Бориса Айвазяна и отметим, что если для воинов-уральцев в какой-то мере полёт U-2 был неожиданным, то „южане“ уже следили за самолётом-шпионом к тому времени уже около 5 часов».

Вспоминает генерал-лейтенант в отставке Аркадий Ковачевич — в апреле 1960 года начальник штаба воздушной армии, дислоцировавшейся в Средней Азии: «Получилось, что боевой работой частей по пресечению полёта U-2 руководили расчёты двух командных пунктов — отдельного корпуса ПВО и наш — воздушной армии. Так вот когда „невидимка“ приблизился к Тюра-Таму, то я понял, что ракетный полигон — последняя его точка. Больше таких важных объектов поблизости нет. После Тюра-Тама он, видимо, пойдёт строго на юг. Так и оказалось. Впрочем, ошибиться было трудно, анализ показывал: лётчик выполнял тщательно спланированную операцию по разведке наших сверхсекретных объектов. Пока U-2 галсировал над полигоном, привожу в повышенную готовность истребительный полк, самолёты которого могли достать маршрут Тюра-Там — Мары. По нему должен был уходить, по нашим расчётам, иностранный разведчик, это самый кратчайший путь до южной границы. Полк был на самолётах Су-9 — высотных истребителях. Жаль только одного, не могли мы их тогда умело использовать…» Из материалов расследования факта нарушения Государственной границы СССР: «Самолёты Су-9, обладающие более высокими боевыми качествами для перехвата целей на больших высотах и скоростях, были использованы совершенно неудовлетворительно. Лётчик, старший лейтенант Куделя, из-за плохой организации взаимодействия между командными пунктами истребительной дивизии на цель не наводился. Капитан Дорошенко оказался недостаточно подготовленным к полётам на больших скоростях и высотах на этом типе самолёта. Майор Погорелов был поднят и выведен в зону на случай пролёта нарушителя западнее Карши, но на цель не наводился. Два экипажа на Су-9 из состава Бакинского округа ПВО прибыли в район Мары с большим опозданием, когда иностранный самолёт был уже за государственной границей.

Командиры истребительных авиационных дивизий и их командные пункты, боевые расчёты оказались не подготовленными к наведению новых высотных истребителей. Взаимодействие между КП дивизий осуществлялось плохо. Полковник Меньшиков, имея около 5 часов времени на подготовку к перехвату цели, не информировал командира соседней дивизии полковника Шилова о принятом им решении по использованию высотных истребителей, что в дальнейшем при вылетах запутало воздушную обстановку на участке этой дивизии и передача управления истребителями была сделана с большим опозданием».

Аркадий Ковачевич этот документ комментирует так: «Факты — вещь упрямая. Но только обстановка была сложнее и запутаннее, чем в этих строках. Конечно, и Меньшиков, и Шилов, и расчёт нашего командного пункта действовали не без ошибок, но, на мой взгляд, сделали всё от нас зависящее. События помнятся хорошо. Звоню командиру дивизии Меньшикову: „Поднимай Су-9“. А он в ответ: „На Су-9 практически не летали, начали только переучиваться — до беды недалеко“. Аргумент весомый. Но подумал: уйдёт разведчик, кто нас потом будет выслушивать — переучивались лётчики или не переучивались. Полк вооружён высотными истребителями — это главное, а риск для военного человека — спутник жизни. Даю команду на подъём истребителей. А Меньшиков новую вводную подкидывает — на самолётах нет ракет, и на складах нет — ещё не поступали. Что делать? Тут наши штабные инженеры, что на КП находились, подсказывают: на складах есть ракеты, предназначенные для МиГ-19, они подходят к Су-9. Говорю Меньшикову: „Пусть вешают эти ракеты“.

Сейчас о факте той боевой работы легко рассказывать, а представьте ситуацию тогда, скажем, в дивизии Меньшикова.

Лётчики не подготовлены — жди аварию или катастрофу, ракет нет, их доставка со складов, подвеска на самолёты в ускоренном режиме — тоже нервотрёпка. Думал ли комдив, что истребители будут действовать в „поле зрения“ чужого КП? Должен был, конечно, позаботиться об этом, да и КП армии обязан был это предусмотреть. Но обстановка-то запуталась при наведении истребителей на U-2 не от того, что комдиву Шилову поздно сообщили об использовании Су-9, как об этом написано в документе. Впрочем, расскажу подробнее.

Итак, я настоял на взлёте. Старший лейтенант Куделя и капитан Дорошенко устремились в район полёта самолёта-нарушителя. Вначале их „вёл“ свой командный пункт, но возможность радиотехнических средств ограничена. Чуть позже по моей команде истребителей „взял“ КП хозяйства Шилова. Взять-то взял, а вот что с ними делать, не знал. Скоростных высотных истребителей Су-9 в дивизии не было, и режим полётов этих самолётов, понятно, боевому расчёту КП был неизвестен. Думаю, если даже U-2 прошёл неподалёку от части, где дислоцировались Су-9, то их не смог бы навести и „родной“ КП, по причине отсутствия должного опыта. (Когда U-2 ушёл за границу, и нагрянули комиссии из Москвы, в Туркестанском военном округе проводился эксперимент по перехвату цели, идентичной самолёту-шпиону.

Прибывший в округ из центра подготовки лётчиков опытный пилот в тех условиях не смог осуществить перехват. — А.Д.). Кроме того, что опыт был крошечный, он ещё был и, как говорится, с кислинкой. Освоение Су-9 проходило сложно, сверху поступали ограничения по скоростному режиму, по форсажному, по другим параметрам. Лётчики к 9 апреля выше 12.000 метров не поднимались, значит, и навыки у специалистов КП — соответствующие.

Но если всё-таки на КП у Меньшикова были наработаны хоть какие-то приёмы по управлению высотными истребителями, то у Шилова о них просто представления, даже малейшего, не имели. Потому и вылетевший первым старший лейтенант Куделя и не был наведён на цель. И потом, между дивизиями, разбросанными на просторах советской Средней Азии, на тот момент отсутствовала связь. Она осуществлялась через КП армии. Я держу две телефонные трубки, консультируюсь у Меньшикова, и, по сути, управляю истребителем — в воздухе остался один капитан Дорошенко. Рассказываю Шилову: „На такой-то высоте разгони истребитель до М=1,7, потом — включай форсаж, совершай прыжок вверх“. Не знаю, как сложилась судьба капитана Дорошенко, но показал он себя тогда блестяще. Во-первых, он единственный на 17.500 метрах обнаружил U-2 — тот шёл на три тысячи метров выше. И, во-вторых, сумел выйти на высоту нарушителя госграницы. Дорошенко передал, что видит цель чуть выше, и следом: падаю. Удержать Су-9 без соответствующей подготовки на 20 тысячах метрах ему оказалось не под силу.

U-2 всё далее и далее уходил к границе. Вскоре комдив Шилов передаёт мне, что лётчик Дорошенко в районе границы — топливо на исходе. Я — Шилову: „Поднимай МиГ-17 и выводи Дорошенко на близлежащий аэродром“. Тут следует звонок нашего главкома маршала авиации Константина Вершинина. Докладываю ему: „Подвёл Су-9 к нарушителю, но U-2 уже в районе границы“.

Вершинин сразу же даёт команду: „Пусть атакует и катапультируется“. Я возразил: „Вдруг упадёт не на нашу территорию, самолёт в районе границы“. Комдив Шилов в это время поднял пару МИГов, а они вывели Су-9 на аэродром. Садился Дорошенко практически без топлива, но успешно приземлил истребитель (1 мая, когда летел Пауэрс, мы все жалели, что капитан Дорошенко отправился за самолётами в Новосибирск и не мог принять участие в атаке на него). А на КП опять звонок от Вершинина: катапультировался лётчик или нет? Я почувствовал: главком желает, чтобы лётчик непременно катапультировался. Для меня его стремление так и осталось загадкой…» Вместе с Аркадием Ковачевичем выстроили следующую версию. О том, что самолёт-нарушитель вторгся далеко в пределы страны, знал глава государства Никита Хрущёв. Он был разгневан тем, что Вооружённые Силы ничего не могут предпринять в течение 6 часов. Понятно, солидная доля ответственности ложилась на руководство ВВС.

Катапультирование, возможно, позволило сказать, что лётчик сделал всё, что было в его силах. А может, маршал Вершинин боялся, что с окончательным расходом топлива погибнет пилот.

Тень от катастрофы также бы пала на главкомат ВВС: лётчик-шпион улетел, а своего пилота погубили — к тому времени уже погиб Владимир Карчевский. Сразу же после 9 апреля в Ташкент прибыла многочисленная комиссия — возглавлял её начальник Главного штаба Войск ПВО генерал Пётр Демидов. Аркадий Ковачевич сказал автору очерка, что с ним тогда никто не беседовал. Но перед отлётом в Москву Демидов спросил его: можно ли было перехватить нарушителя? Ковачевич ответил, что нет, пока не готовы — ни системы наведения, ни средства перехвата.

Генерал-полковник в отставке Юрий Вотинцев о событиях, происшедших после 9 апреля рассказал следующее: «Главком Сергей Бирюзов 9 апреля провёл все 6 часов на Центральном командном пункте Войск ПВО. Когда самолёт ушёл, он, не повышая голоса, сказал мне: „За пролёт нарушителя госграницы вас, товарищ Вотинцев, снимут с должности или строго накажут, но вы не теряйте уверенности в себе — у нас в ПВО за одного битого дюжину небитых дают“. А потом прибыла комиссия. Работала она не только в Ташкенте. Были сразу опечатаны несколько РЛС, а старые станции, как я уже говорил, неточно определили высоту, и 8 километров показывали, и 10, и 12, а самолёт шёл на 20. Проводка осуществлялась неровно. Всё это было использовано против нас, как мне думается. На заседании Политбюро Центрального Комитета партии, пользуясь данными проводки, председатель Госкомитета по авиатехнике — министр СССР Пётр Дементьев и генеральный авиаконструктор Артём Микоян заявили: „В мире нет самолётов, которые бы могли 6 часов 48 минут идти на высоте 20.000 метров. Не исключается, что этот самолёт периодически набирал такую высоту, но затем он непременно снижался. Значит, теми средствами противовоздушной обороны, что имелись на юге страны, его должны были уничтожить“. И делался вывод: ответственность за пропуск полностью ложится на Войска ПВО и корпус, которым командует товарищ Вотинцев».