Чтение онлайн

Особенно мне запомнилась Переяславка.

До школы надо было идти 6 километров, в соседнюю деревню. Мы выходили рано. Собирались все пацаны, и в школу. Плохо только когда грязь была. Потом нас уже стали возить на машине. Только когда грязь — мы всё равно пешком ходили, через лес.

А ещё запомнилась мне наша землянка.

Мы там все там жили в землянках.

В нашей землянке была вода. На полу лежали кирпичи, на них — доски. Мы ходили по доскам. Когда шёл дождь, вода поднималась — приходилось с кровати вставать прямо в воду. Мама тогда грела на печке кирпичи и бросала их в воду. Вода становилась тёплой, и не так противно было в неё вставать. Потом мы переехали в другую землянку, которая мне запомнилась тем, что над столом на стене была прибита газета, на которой было написано «Парторганизация полка — опора командира», и я каждый раз, когда ел или уроки делал, всё читал эту надпись. Так она мне на всю жизнь и запомнилась.

Летать я начал рано — в 14 лет.

Мы тогда жили на полевом аэродроме под Хабаровском, где служил мой отец — тоже лётчик, только не истребитель. В то время он был начальником штаба полка и по делам службы часто летал куда-то на самолёте связи У-2.

Я в свободное от школы время пропадал на аэродроме. Вся техмоща и все пилоты были моими друзьями. Мне доверялись инструменты, тележка с воздушным баллоном, заправочный шланг и без ограничений — ветошь. Ветошью мне разрешалось тереть всё, что хотелось. Вполне естественно, я уже знал, что такое магнето и сколько можно спрятать яблок в гаргрот, почему стопорится ручка и что такое триммер…

Частенько меня прятали в задней кабине на облёте самолёта после регламентных работ, иногда даже прихватывали и на тренировочных полётах…

Не знаю, знал ли отец о том, что я подлётываю, но с аэродрома меня не гнали.

На всю жизнь мне врезался в память мой первый полёт.

Был яркий весенний день. Кое-где уже появилась зелёная травка, лётное поле будто манило: разбегайся, прыгай, лети! Я, как всегда, торчал на аэродроме. Мой друг — техник У-2 — стал расчехлять самолёт и готовить его в полёт. Я кинулся ему помогать, полез к мотору развязывать шнуровку чехлов, а сам всё выспрашиваю, кто полетит и куда. Выяснилось, что полетит дядя Володя на облёт после стоянки. Как всегда, я стал просить друга, чтобы он попросил лётчика взять меня с собой. Техник ничего не сказал, но как-то странно посмотрел на мешок с песком, который привязывается на заднее сиденье при одиночном полёте без пассажира или инструктора для центровки. Я перехватил его взгляд и, сразу сообразив, кинулся навстречу шагающему к самолёту здоровому дяде Володе: «Дядечка Вовочка, миленький, возьми меня с собой, ну, пожалуйста, я буду сидеть тихо и никому не скажу, ну, возьми, миленький, ну, дядя Вовочка, ну, чего ты будешь опять катать мешок, а меня даже не нужно поднимать в кабину — я сам залезу, ну, дядечка Вовочка, ну, покатай!..» Наверное, у меня было такое выражение лица, что дядя Вова вопросительно поглядел на техника.

Тот посмотрел на мешок, на меня… И вот я уже в кабине! Техник ещё раз внимательно проверил мою привязку, десятый раз повторил, что ничего руками не трогать, и спрыгнул с крыла. «чух! Чух!» — выплюнул мотор и вдруг замолотил, загремел, затрясся. Мимо меня по борту скользнули два голубых облачка дыма и улетели к хвосту самолёта. Сквозь козырёк было видно, как пилот подал знак убрать колодки. Самолёт затрещал ещё сильнее и покатился к старту. Я, как было договорено, съехал пониже на сиденье и спрятался — благо это для меня никакого труда не составило. Снаружи казалось, что в самолёте только один человек.

Мотор заорал, самолёт затрясся ещё сильнее, и вдруг нечистая сила потянула меня назад. Я ухватился за поручень и стал потихоньку подтягиваться на сиденье так, чтобы увидеть, что за бортом. За бортом уже всё мелькало и сливалось, самолёт подпрыгивал, стукался о землю и снова прыгал… И вдруг самолёт подпрыгнул и уже не упал на землю. Я выглянул за борт вниз. Земля быстро удалялась, как-то сжималось то пятно, на которое я смотрел, вот уже травинки не различишь, они слились как-то в сплошной зелёный цвет и между этим зелёным появляются чёрные пятна залысин, и всё это уменьшается и улетает от самолёта вниз… Вот уже и старт позади. Какой он маленький! А возле «Т» козявочкой ползёт финишёр…

Боже мой, какой он маленький! И как интересно двигаются его ножки! А ведь на старте он большой и вредный, и ракетница у него с настоящими ракетами, а сколько раз он меня гонял с аэродрома! А вон и наш городок. Вон штаб, вон батальон.

Топливозаправщики какие маленькие! Ползают как жуки. А вон и наша землянка.

Интересно, что было бы, если бы мать сейчас увидела меня? Всё такое маленькое! Наверное, и матери уже не видно. Во здорово! Наша речка, как ручеёк! А ведь сколько плыть надо, чтобы её переплыть…

Земля вдруг поехала вбок, горизонт наклонился.

Сердце от страха забилось сильно, мурашки поползли по спине. Я судорожно сжал подлокотник, поглядел вперёд на лётчика. Ничего вроде. Головой крутит, что-то высматривает. Резинка от очков трепыхается на ветре.

А у меня в кабине ветра нет. Вроде всё нормально. Не падаем. Самолёт снова выпрямился, земля стала на своё место. А вот и наш лес. Это же надо! Как зайдёшь в него — так можно целый день идти, а он всё не кончается. А на самом деле и не такой уж большой.

Интересно как смотреть на всё сверху! Так, наверное, бог смотрит на землю и всё видит. Я теперь — как бог! Хорошо-то как! Вот если бы всё время так!..

Вдруг всё куда-то поехало, повалилось, стало падать. Страх сжал горло, противное чувство тошноты поползло от живота вверх.

Боже мой, что это?! Лямки плечевых ремней вдруг стали подниматься с моих плеч и стали горизонтально! Потом вдруг как будто кто-то громадный стукнул меня снизу в сиденье, и я вдруг стал тяжёлым, очень тяжёлым! Голова мотнулась сама по себе. Затошнило ещё сильнее. Бросило ещё раз. Я глянул вниз. Боже мой, как долго падать!! В зеркальце увидел глаза дяди Володи. Он улыбался. Значит, ещё не падаем. Захотелось скорее на аэродром, домой, к маме. Бросило ещё раз. Господи, да неужели это никогда не закончится? Какого чёрта попёрся я на аэродром, полез в самолёт? Больше никогда не полечу. Только бы на землю вернуться… А вдруг упадём? Что будет твориться в гарнизоне! Гроб мой, наверное, поставят в клубе. Ну, так же, как тогда, когда хоронили экипаж с Дугласа, что разбился ночью. Оркестр опять играть будет. Капельмейстер, дядя Гена, в белых перчатках. Папа его почемуто называет «капельдудкин». И пацаны все соберутся. И Валька. Интересно, будет она в этот раз опять задаваться? Нет, наверное, будет плакать. Скажет: «Бедный Лёшенька, зачем я тебе по морде дала, когда на русском дёрнул меня за косу? Можешь теперь дёргать сколько влезет — я ничего не скажу, а буду только улыбаться…» А я буду лежать себе в гробу и на неё никакого внимания — реви, хоть заревись! Нечего в морду при всех! Вот если бы она знала сейчас, что я лётчик!..

Земля опять поехала вбок. Уже не страшно. Можно смотреть прямо вниз. Интересно, какие деревья сверху. Как пики. И между деревьями видно. Конечно, не упаду, но всё-таки страшновато. Непривычно как-то. Высоко и пусто. Нет, всё-таки скорее бы на землю. А вот и аэродром. Далеко как-то он. Вон и старт. На белом посадочном «Т» финишёр. Только далеко он и уже сбоку как-то. Самолёт ещё раз повернул теперь уже на финишёра. Финишёр стал приближаться. Вот он, слева от головы дяди Володи. Поднял белый флажок. Значит, посадка разрешена. Быстро как приближается финишёр. Быстрее, ещё быстрее! Земля вдруг стала наплывать на самолёт, появилось пятно, вокруг которого земля как будто расходилась. Лётчики рассказывали, что это точка выравнивания и что она должна быть возле первого ограничителя — тогда сядешь возле «Т». Быстро набегает земля. Вот самолёт вдруг задрался и пошёл теперь уже пузом к земле. Удар! И самолёт запрыгал по земле, потом уже просто покатился. Медленнее, ещё медленнее. Финишёр остался где-то позади. Всё! Самолёт остановился. Затрещал мотор и самолёт порулил на стоянку. Все мои страхи прошли. Только бы не показать, как было страшно! Только бы никто не узнал, а то снова тогда уже не слетать! Всё.

Зарулили. На крыло взбирается мой дружок. Он смотрит на меня и смеётся.

Двигатель выключен. Тишина какая! Слышно, как поёт жаворонок. Или это у меня в ушах ещё свистит? Голова тяжёлая, но хочется прыгать и орать. Ура! Я летал! Я лётчик! Технарь вытаскивает меня из кабины, чтобы никто не увидел что пацан летал. Вылезает и дядя Володя. Я стою перед ним на ногах. Хочется сесть на землю, но я вида не показываю. Видимо очень счастливой была моя зелёная от пережитого полёта морда, потому что и лётчик, и техник долго смеялись, глядя на меня, и поздравляли с крещением.

Потом уже, спустя несколько месяцев, когда я уже сам мог взлетать на У-2, который был не так строг по сравнению с УТ-2 и многое прощал, мой крестник — лётчик самолёта связи, Владимир Васильевич Березин, рассказывая о том первом полёте моему отцу, сказал: «Готовьте сына в авиацию.

Летать будет…» Тогда же я ушёл с аэродрома, забрался в какую-то канаву и долго валялся там, обдумывая свершившееся. Много раз пришлось мне взлетать, в разных местах, на разных самолётах, но того первого полёта на простейшем самолётике, слепленном из фанеры и перкаля, не оборудованном не только фонарём, но даже аккумулятором и тормозами, я не забуду, наверное, до конца дней своих. Мне пришлось полетать на разных типах поршневых и реактивных самолётов, летал даже на тяжёлых транспортных самолётах и бомбардировщиках, в которых тот самолётик можно было заталкивать по несколько штук, бывал на такой высоте, где видно сразу и звёзды и солнце, но на всю жизнь я остался признателен тем маленьким, лёгким и даже способным на что-то самолётикам и планёрам, что показали мне настоящее, земное небо. Мне жаль современных пилотов шикарных самолётов, которых нынешняя, слишком уж рациональная действительность обделила романтикой открытой кабины, чувства настоящего, почти птичьего полёта, когда нюхаешь воздух не из кондиционера или кислородной маски, а пьёшь его вёдрами — того самого, горного, который пить и не напиться во веки веков.