Полёт: воспоминания
Шрифт:
Чтобы не показать пацанам, что я плачу я пошёл от них. Отошёл я метров на двести, может, больше, и вдруг увидел большой белый гриб. Только я наклонился, чтобы его сорвать — раздался какой-то страшный рёв, всё стало чёрным, и меня куда-то понесло. Мне казалось, что меня несло бесконечно долго: ревело и несло…
Очнулся я на каких-то кустах, куда меня бросило. Я был весь исцарапанный, в ушах страшно гудело, в глазах плавали красные круги.
Я потихоньку выбрался из кустов и пошёл к бомбе. Вместо бомбы дымилась громадная воронка, а вместо Витьки и Генки только кишки висели по деревьям.
Это была моя последняя бомба и последняя игра со всем, что взрывается. Потом были похороны.
Досталось же мне тогда от матери!
Бедные наши родители! Если бы мои дети натворили хотя бы сотую часть того, что я вытворял в эти послевоенные годы — я, наверное, с ума бы сошёл. Я благодарен своей матери за то, что она со мной не сошла с ума, что смогла всё-таки вырастить меня.
Уже в зрелом возрасте к одному из её юбилеев я написал ей в письме:
Моя ты родная, старушка моя, О чем ты вздыхаешь в далеких краях? Что жизнь пролетела, промчалась в трудах, Не все, что хотелось, свершилось в годах, А годы умчались в извечный свой путь, И мало осталось, чтоб нам отдохнуть… Ты помнишь гремящие годы войны, Ты помнишь? На фронт уходили сыны. И карту на стенке в кровавых фронтах, И хлебные карточки в очередях… За хлебом я в ночь на морозе стоял, И запах мякины я жадно вдыхал, И жарко в душе продавца я молил Чтоб к пайке довесочек мне положил, А после иззябший домой я бежал И словно конфету довесок сосал, И вкус тот мякинный был сладок, пьянящ, И не было в мире счастливей меня! Тяжелые послевоенные дни… Запомнились тоже надолго они. Ты помнишь? Твои подрастали сыны, В карманах таская проклятье войны: Манил пацанов смертоносный металл. Твой сын, например, все запалы искал И лихо лупил по взрывателю всласть, На тонную бомбу верхом взгромоздясь… Вся жизнь, как в войне: недолет, перелет, А время торопится, время не ждет, И, только взглянув на свой давний портрет, Ты вздрогнешь: да сколько ж мне лет? И годы пошли, понеслись, поплыли: Усталые годы в походной пыли, Тяжелые годы, громадная рать… Ты в трудном походе всегда, Ты ведь — мать. Бессонные ночи, Тяжелые дни, Ты — чернорабочий, В тебе — соль Земли! Вновь через страданья, Вновь некогда спать, И в этом — Высокое звание — МАТЬ!Ну да ладно, я немного отвлёкся.
Что-то взгрустнулось.
Итак, я обещал весёлую историю.
Мы остановились на том, что курсанты аэроклуба несколько отличались от нынешней молодёжи меньшим объёмом информации, по крайней мере, в области сексуальных отношений. О современном уровне я могу судить хотя бы по своим внучкам: при просмотре триста какой-то серии старшая 14-летняя в очередной сексуальной сцене переживает: «Да что же она делает? Забеременеет же, а он её бросит!», на что Котёнок (это моя младшая внучка — Катюша, ей 10 лет) авторитетно заявляет: «Не забеременеет, не такая уж она дурочка, знает что делать».
Ну, так вот: был у нас один парень такой, что понятия о сексе не имел. Все мы были просвещённые из рассказов друг другу, как мы рассекали (хотя на самом деле никто нигде не рассекал, в лучшем случае, дёргал девчонку из своего класса за косу да поглядывал на неё издали, мечтательно вздыхая и записывая ещё несколько слов в очередное стихотворение, посвящённое Ей). Но на фоне нашей серости в этом вопросе тот парень был ещё серее, — то бишь не знал вообще ничего. Уж в какой семье он рос, в каком коллективе вращался — не знаю.
Как-то подходит он на полётах к Юрке с вопросом: «Юра, ты вот хороший парень, вокруг тебя всегда ребята и смех, только вот одна нехорошая привычка у тебя — ты всё время держишь руку в кармане. Ты что там, в бильярд, что ли, играешь?» Наш общий любимец Юрка за словом в карман не лазал. Не полез и теперь:
— Так мандавошки у меня ведь.
— Какие мандавошки?
— Ты что, не знаешь? Вот смотри. Видишь — сидит вот на руке. Она прозрачная, её совсем не видно. А вот впивается и кусает, кусает, а всё чешется, чешется… И ведь передаётся-то как просто, — он поднёс ладонь ко рту, — дунул вот так — фу! — и всё!
Парень резко отшатнулся от Юрки и тут же отошёл.
Прошло несколько дней. Он снова подошёл к Юрке:
— Ты зачем на меня дунул?
Юрка не понял. Он давно уже забыл о разговоре.
Тот напоминает:
— Ты не прикидывайся. Ты тогда на меня дунул, а теперь и у меня эти самые мандавошки. Всё чешется.
Тут Юрка сообразил, в чём дело:
— Ой, извини, я ведь не специально, я нечаянно дунул.
— Ага, нечаянно! А мне теперь что делать? Ни сидеть, ни лежать не могу, уже сколько не спал, закусали совсем!
Этого уже Юрка упустить не мог:
— Знаешь, есть один способ как их вывести. Ты возьми селёдки, натри ею всё своё хозяйство и беги к воде. Как прибежишь — так штаны снимай. Эти гады пить захотят и попрыгают всё в воду. А ты штаны скорей надевай и беги оттуда!
Так тот парень и сделал. Не знаю, было ли в то время уже воровство, но нам в столовой давали такую ржавую селёдку! Так вот он той селёдкой натёр всё своё нежное хозяйство, побежал к воде, снял штаны, мандавошки, конечно, пить захотели и попрыгали все в воду, он скорей надел штаны и убежал от них. Может, всё бы на этом и закончилось бы, если бы через пару дней тот курсант не пришёл в докторскую палатку. Когда фельдшер увидел распухшее до неузнаваемых размеров хозяйство бедного парня, он пришёл в ужас и стал расспрашивать, как такое получилось. Парень рассказал, как он лечился от мандавошек. Фельдшер — тоже молодой парень — не выдержал и расхохотался. Тогда больной понял, что его Юрка разыграл…
Юрке, конечно, досталось тогда крепенько… Больше в то лето ничего особенного не случалось.
Разве что на вывозном в зону на По-2? Ну, это так — просто, как говорится, ещё один тест на выживание в авиации.
Видимо, программа подготовки в аэроклубе была составлена так, чтобы отсеять всех сомневающихся в первый год. Я уже рассказывал о методике подготовки боксёров, когда на определённом этапе на молодого выпускают опытного боксёра, чтобы тот его побил. Так вот и с нами поступили: провезли каждого из нас в зону на пилотаж. Следует сказать, что когда тебя везут — ты испытываешь все прелести перегрузок намного тяжелее, чем когда пилотируешь сам. Это случилось и со мной. Подошла и моя очередь лететь в зону с инструктором. Сел я в заднюю кабину По-2, хорошо подтянул привязную систему. Условие было одно: ничего в кабине не трогать. Я ничего не трогал. Сидел «за мешка». Взлёт, набор высоты, всё — как обычно. Начался пилотаж. Пока были виражи — я терпел: просто напрягал брюшной пресс, чтобы в глазах не темнело. Потом пошёл вертикальный пилотаж. То ли случайно, то ли специально, но в верхней части петли инструктор недотягивал, в результате чего меня со страшной силой тянуло из кабины, и я повисал на ремнях. Кабина в По-2 открытая, если уж вывалишься — так вывалишься на самом деле. Парашюта нет. В очередной раз, когда меня потянуло из кабины, я судорожно схватился за какую-то ручку под сиденьем и так за неё и держался. При очередном зависании меня вдруг выбросило из кабины вместе с сиденьем! Я почувствовал, что падаю! Меня выбросило в набегающий поток, даже ветер ударил мне в лицо! Не знаю, как я удержался, но в кабине я всё-таки остался. Дальнейший полёт я помню смутно: страху тогда натерпелся. И только на земле я понял, что произошло, когда смог разжать правую руку: оказывается я держался за рычаг регулировки высоты сиденья и в верхней части петли, когда меня вытягивало из кабины я тянул за этот рычаг, поднимая сиденье на максимальную высоту. Об этом я никому так и не рассказал. Зато для себя на всю жизнь запомнил: прежде чем чтолибо сделать — подумай. Особенно в кабине.
Десятый класс я закончил с тремя четвёрками. Остальные — пятёрки. Отец мечтал меня отдать в радиотехническую академию в Ригу, где начальником был его приятель. Я бастовал: только летать! Аэроклуб шатался. Я стоял на своём. Отец, конечно, настаивал не очень, но я был твёрд. Теперь из двенадцати нас осталось только шесть. Остальные, понюхав воздуха, посерьёзнели. Кто поехал в институт, кто ещё куда подался, а мы шестеро — в лётчики. Это было весёлое время. Иногда нас отпускали на субботу-воскресенье домой.
Ездили мы на крышах вагонов. Это чудо, ехать на крыше в хорошей компании с гитарой в руках и орать песни. Сорок километров пролетали за миг. И ничего, что все в паровозной копоти, чернее самих машинистов — потом на станции отмоемся, чтобы домой прибыть в надлежащем виде — но зато сколько хороших песен сыграла моя неизменная и верная спутница гитара…
Первый самостоятельный полёт на УТ-2М. Это уже серьёзно.
Самолётик капризный, страшно не любит высокого выравнивания, многих он на этом подловил. Вылетел я из группы или четвёртым, или пятым — теперь уже не помню. Помню, как бегал вокруг меня инструктор, как старательно техник привязывал в задней кабине мешок…
Самолёт УТ-2М, так же, как и ПО-2, был с открытой кабиной, не имел ни тормозов, ни даже аккумулятора. Говорить о том, что он не был оборудован радиосвязью, я даже не буду. Связь с инструктором осуществлялась через тот же матюкальник, и забавно было слушать, стоя в стартовом наряде с флажками на финише, как инструктор Мишина, боевая лётчица, прошедшая не один фронт и имеющая не один орден, на четвёртом развороте заводит своего курсача на посадку: женский голос слышен дальше, чем мужской и яснее — материлась она отменно, мат с неба лился такой, что хоть святых выноси! Итак — мне дан запуск. Я в кабине один. Страшно и непривычно: все рули ходят легко, ничьи руки-ноги не мешают…