Чтение онлайн

Когда мне пришлось выступать непосредственно в суде по делу Азефа, по свидетельству Лопатина и Кропоткина, своими десятичасовыми объяснениями я произвел настолько сильное впечатление на судей, что после моего свидетельского показания о суде над Вами не возникло и речи: перешли прямо к обвинению Азефа. (...)

Но за Вами установилась громкая слава разоблачителя; эта слава — несомненный результат крупного недоразумения, выросшего на почве разных случайностей, неосведомленности широкой публики. Благодаря этому сложилось так, что Ваши действительные заслуги настойчивого собирателя материалов, касающихся революционной стороны, мало ценятся, а качества, в самом деле в Вас отсутствующие, признаются» [645] .

Бакай не знал, что Бурцев разоблачение Азефа трактовал совершенно не так, как это было на самом деле. Всем, кроме Бакая, он говорил, что давно уверен в провокаторстве Азефа, но ему недоставало просто-напросто доказательств. Вот он их и добыл, приперев к стенке Бакая, а затем и Лопухина.

Бурцева недолюбливали за самонадеянность, тщеславие, подозрительность [646] . Он вел себя бесцеремонно, шел напролом, ни с кем и ни с чем не считался, обманывал, искажал факты, в общении с людьми он не был приятен. Но в результате его добровольного и бескорыстного труда революционные партии очищались от разоблаченных им провокаторов. Его энергией партия социалистов-революционеров освободилась от Азефа, его энергией предотвращено множество преступлений. Следует признать оценку Бакая, данную им деятельности Бурцева, несправедливой. Перед Бурцевым надлежит снять шляпу и низко ему поклониться за результаты его грязной и опасной работы. На счету этого санитара революционного движения самые крупные провокаторы начала XX века, именно ему удалось их разоблачить. Лишь в самом конце жизни он бросил это ремесло [647] . Владимир Львович Бурцев умер на восьмидесятом году жизни в 1942 году в оккупированном Париже от заражения крови: он не обратил внимания на ржавый гвоздь, торчавший из старого башмака и впивавшийся в его ногу. Он бегал по опустевшему городу, нищенски одетый и вечно голодный, и резким, хриплым голосом торопливо выкрикивал мало знакомым прохожим, что Россия пренепременно победит бошей, не может не победить [648] . Простим ему его слабости, читатель.

Для Лопухина и Герасимова разоблачение Азефа не могло пройти безнаказанным. Вопрос о привлечении к ответственности, вернее, о наказании Лопухина всесторонне рассматривался в кабинетах Министерства внутренних дел. У правительства всегда имелась под рукой палочка-выручалочка в виде Особого совещания. Там без всяких доказательств при сговоре членов Совещания в отсутствие обвиняемого можно было приговорить неугодное лицо к пяти годам ссылки. Но в министерстве желали для Лопухина более сурового наказания, его захотели привлечь к суду по статье 102 Уголовного уложения («Виновный в участии в сообществе, составившемся для учинения тяжелого преступления <...)» [649] ), по которой он мог получить до восьми лет каторги. Но для этого требовалось доказать «участие» Лопухина в «преступном сообществе».

Его судили 28—30 апреля 1909 года в Особом присутствии Правительствующего Сената с участием сословных представителей (присяжных заседателей). Материалы судебного процесса на первый взгляд представляют чрезвычайный интерес,— в них имеются свидетельские показания Герасимова, Рачковского, Зубатова, Ратаева и Святополк-Мирского. Но при внимательном их рассмотрении убеждаешься, что сведениями, почерпнутыми в них, пользоваться следует с осторожностью. Все показания свидетелей весьма субъективны, противоречивы и преследовали только одну цель — выгородить себя. Показания Зубатова противоречат его же письмам; Рачковский утверждал, что с 1901 года начал в Париже постоянную слежку за Азефом, считая его крупным эсером, и посылал донесения в Особый отдел Департамента полиции Ратаеву; Ратаев же сообщал, что не знал о роли Азефа в партии и так далее [650] .

Несмотря на очевидность малой достоверности показаний главных свидетелей, Лопухина признали «виновным в том, что, зная о существовании общества, поставившего целью своей деятельности ниспровержение путем вооруженного восстания, террористических актов, существующего в России, Основными Законами утвержденного, образа правления, принял участие в этом сообществе, выразившееся в том, что он вошел в сношение с этим сообществом, выдал <...)» [651] . Разумеется, это обвинение не могло быть подкреплено вескими доказательствами.

Любопытно объяснение поступка Лопухина, которое он высказал в своем заключительном слове: «Когда Бурцев мне сказал, что он представил революционной партии целый ряд доказательств о службе Азефа в качестве агента и что революционная партия ему ответила, что не может быть агентом человек, который сам участвовал в целом ряде преступлений, я, всегда подозревавший, что Азеф провокатор, не мог этому заявлению не поверить. Может быть, я поверил несколько легкомысленно, но раз я поверил, молчать об этом я не считал возможным, потому что, если бы я молчал после этого, читая газеты о совершении политических убийств и смертных казнях, я бы считал их все на своей совести. Вот почему я подтвердил» [652] .

Присяжный поверенный А. Я. Пассовер, защищавший Лопухина, пытался доказать судьям, что подсудимый «пособничал совершению деяния не преступного».

Поэтому оно не может быть наказуемо. Защитник утверждал, что результатом действий Лопухина было всего лишь исключение Азефа из противоправительственного сообщества. В чем же тут преступление?.. Но Лопухина сослали в Минусинск. В 1912 году его помиловали и восстановили в правах. В столицу он не вернулся,— слишком много трагических воспоминаний связывало его с Петербургом. Лопухин поселился в Москве и служил там вице-директором Сибирского торгового банка.

Не прошло безнаказанным дело Азефа и для Герасимова. В конце октября 1909 года его отправили в длительный отпуск с обещанием кресла товарища министра внутренних дел. Но по возвращении из отпуска он четыре года занимал почетную должность генерала для поручений при Министерстве внутренних дел. В 1914 году Герасимова пятидесяти трех лет от роду отправили в отставку и более уже на службу не призывали, даже когда началась война. Свободное время Герасимов убивал игрой на бирже [653] . В 1916 году он познакомился с Бурцевым, пожелавшим получить от него сведения о политической полиции. За бывшим начальником столичной охранки после свиданий с Бурцевым усиленно следили. Герасимов вспоминал: «Помню, уже перед самой революцией, как-то раз во время своей обычной прогулки по Невскому, я столкнулся с Бурцевым. Он шел в сопровождении филеров. Шли филеры и за мной» [654] .

7 марта 1917 года бывшего начальника столичной охранки арестовали, десять дней продержали в «Министерском павильоне» Таврического дворца, куда свозили представителей высшей царской администрации, затем перевели в «Кресты». Освободили его по ходатайству Бурцева, но ненадолго, эсеры потребовали изолировать отставного жандармского генерала, и он оказался в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Про сидение в Трубецком бастионе Герасимов вспоминал:

«Хуже всего было то, что солдаты крепостной команды, охранявшие нас, время от времени начинали в коридорах тюрьмы митинговать, громко обсуждая вопросы о том, не проще ли было бы нас не караулить, а просто расстрелять и пустить в Неву.

Временами положение становилось очень напряженным, так что даже приходилось представителям Совета рабочих депутатов приезжать и успокаивать волновавшихся солдат. Помню, как раз перед дверями моей камеры шел такой митинг, причем оратором от Совет# выступил известный социалист-революционер [А. Р.] Гоц. С большим трудом ему удалось убедить солдат отказаться от своих намерений» [655] .

Из Трубецкого бастиона Герасимова возили в Зимний дворец. Там он давал показания в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, путаные, подобострастные. Его отпустили, других продержали в тюрьмах до лета 1918 года и расстреляли. Возможно, опять помог сердобольный Бурцев, свидетельствовавший, что Герасимов давно порвал всякую связь с охранкой [656] . Но расстреляли отошедших от дел и лишь приступивших к делам вице-директора Департамента полиции С. Е. Виссарионова, министра юстиции И. Г. Щегловитова, министров внутренних дел А. А. Макарова, А. Д. Протопопова и А. Н. Хвостова, товарища министра внутренних дел С. П. Белецкого и многих других, а Герасимова отпустили. Он бежал в Европу, возможно, помогли старые связи, и там, на чужбине, тоскуя по России, писал мемуары и продолжал верить, что Азеф его никогда не обманывал.

Но вернемся к Азефу. Вся Россия обсуждала его разоблачение. Государственная дума 11 и 13 февраля 1909 года рассматривала запрос депутатов о провокаторской деятельности Азефа. В ходе дебатов анализировались и другие случаи использования правительством полицейской провокации. Приведу несколько извлечений из стенографических отчетов этих заседаний:

«В 1904 г. Рачковский, уволенный от службы, не теряя связи с Азефом, постоянно встречается с ним в Варшаве, и вправе ли мы не доверять показаниям социал-революционеров, что Азеф и Рачковский, именно Рачковский, удаленный Плеве, составляют план и организацию убийства Плеве. (...) Нужно поставить вопрос о том, откуда возникают в русской действительности такие факты,— и мы приходим, на основании всех этих данных, к тому заключению, что имеем дело с системой провокации. Мы утверждаем на основании этой картины, что провокация входит как органическая часть в деятельность политической полиции. Но если правительство не в состоянии опровергнуть всей нарисованной нами картины, а мы уверены, что, при всем обладании полнотой документов, оно опровергнуть этих данных не может, то у правительства остается одно: заявить, что центральное правительство ко всему этому непричастно, что центральное правительство ничего об этом не знает, как отчасти говорит оно в своем втором сообщении. Может быть, правительство не знает всего, что делается у него под рукою. Мы знаем такие прецеденты: правительство не знало, может быть директор Департамента полиции не знал, что делается за дверями кабинета Комиссарова, где печатались на казенной машине прокламации, призывающие к еврейским погромам; может быть, правительство не знало, что делается за дверями кабинета Рачковского, который рассылал свои циркуляры, вероятно, нетелеграфно, может быть и не письменно — Татаровым и Азефом; может быть, оно и не знало всех этих деталей, но это нисколько не умаляет его вины, его преступности. Мы утверждаем, что система провокации, система политического сыска перешла в настоящее время в систему управления страною, что провокация составляет неотъемлемую часть именно внутреннего управления страною. Система провокации является неотъемлемой частью режима умирающего «абсолютизма». (Голоса справа: «Что такое? Этого нельзя позволять»; легче; шум; звонок председателя.) В самом деле, если нет надобности прибегать к провокации в стране, где существует правовой строй, где управление страной ведется на основании, на точном основании закона, где правительство опирается на доверие населения, а не на силу штыка и полицейских нагаек, то, с другой стороны, провокация необходима там, где управление основывается на личном усмотрении, где царит разнузданный произвол отдельных администраторов» [657] .