Чтение онлайн

Возмущение Г. А. Лопатина, честнейшего человека, «странствующего рыцаря революции», прорвалось в письме к Бурцеву еще и потому, что его взбесила безнаказанность Азефа. Столько смертей, зла, горя,— а Азеф где-то наслаждается жизнью и вокруг благоденствие. На этот раз Лопатин ошибался.

После франкфуртского свидания Азеф скитался по немецкой провинции, навещал родителей возлюбленной, менял пансионаты, отели, снимал холостяцкие квартиры в отдаленных районах Берлина - около года заметал следы. Лишь летом 1913 года Азеф возобновил оседлую жизнь в Берлине, но ненадолго. Германская контрразведка выслеживала Азефа с начала войны. 12 июня 1915 года у него на квартире произвели обыск и отправили в тюрьму Моабит, как русского анархиста.

Испанское посольство в Берлине, защищавшее во время войны интересы русских граждан в Германии, пыталось вызволить его из тюрьмы, но тщетно. Просидев два с половиной года в одиночной камере, он вышел на свободу лишь после Октябрьской революции, в декабре 1917 года. За годы войны Азеф катастрофически разорился, в тюрьме сильно сдало здоровье, обострилась болезнь почек. Он умер в Западной больнице в Берлине 24 апреля 1918 года. Через два дня его похоронили по второму разряду на кладбище в Вильмерсдорфе, юго-западном пригороде Берлина. Ни памятника, ни креста на могиле не установили из предосторожности, место обозначили кладбищенской табличкой с номером 446 [667] .

Российские монархи создавали и совершенствовали полицейские службы и с их помощью успешно осуществляли насилие над своим народом, не испытывая при этом сопротивления чинимому ими произволу. Лишь во второй половине XIX века образовавшиеся в России революционные партии смогли вступить в противоборство с императорской властью.

Потерпев неудачу в пропаганде социалистических идей среди крестьян и разочаровавшись в ожидании всенародного бунта, революционеры начали применять террор против своих политических противников — императора и его ближайших помощников. Произвол вступил в единоборство с произволом, ибо террор есть самосуд, деяние противозаконное в своей основе. Пытаясь объяснить происходившее, Н. А. Морозов писал, что народники видели в политическом терроре «осуществление революции в настоящем» [668] . Сомнительное объяснение: крестьяне не понимали народников, тогда ими овладело нетерпение... А может быть, революция и есть проявление нетерпения одних к другим? Проявление нетерпимости? Можно ли убивать людей за различие в политических взглядах? Нет ли иных путей устранения противоречий между людьми?

От выстрела Каракозова до взрыва бомбы Гри-невицкого в течение пятнадцати лет радикально настроенные молодые люди охотились за императором, освободившим крестьян и давшим России судебную реформу. После убийства Александра II всенародного, бунта не последовало и народовольцы не оказались у власти. Этого и не могло произойти. А если бы народовольцы получили власть, то что бы было с Россией? Власть, необходимая народу и его державе, должна покоиться на конституции и законах. Народовольцы требовали «не конституции, а народовластия». Они и сами не знали, что это такое. Не будем гадать. Нас интересует реализованный путь развития общества, совокупность свершившихся событий. Каждый акт насилия, предпринимавшийся народовольцами, вызывал обратное действие в виде контрреформ, ослабления того прогрессивного, что дало царствование Александра II. Реакция порождала репрессии, а они, в свою очередь, возбуждали сочувствие к обреченным на тюрьмы и ссылки. Мучеников жалели, героями восхищались, и ряды революционеров неизменно пополнялись. В партии шли идеалисты и тщеславцы, стойкие и колеблющиеся, фанатики и сомневающиеся, рядовые труженики революции и их будущие лидеры.

Одновременно с самым благородным, самым романтическим в русском революционном движении сосуществовали наиболее отвратительные его проявления — предательство и террор. Народовольцы, заблудшие в поисках собственного пути, присвоили себе право, не опираяясь ни на какие законы, распоряжаться чужими жизнями, на произвол отвечать произволом, насильственно вовлекать общество в кровавую борьбу за сомнительные идеи.

Короткая жизнь русского народничества — людей, в большинстве своем самоотверженных, искренне желавших принести себя в жертву ради торжества лучшей жизни трудового народа,— началась вслед за мрачной уголовщиной и бессовестной ложью, внесенными в революционное движение С. Г. Нечаевым и нечаевщиной, увековеченной Ф. М. Достоевским в романе «Бесы». Проживи Ф. М. Достоевский еще пять-шесть лет, возможно, появился бы роман о дегаевщине, начавшей беспощадный, мучительный процесс разрушения «Народной воли». Последующие атаки полицейских властей привели к окончательному угасанию русского народничества. Наследники народников, социалисты-революционеры, подхватили террор и применили его как главнейшее средство борьбы против царского самодержавия. По количеству жертв политических убийств они превзошли всех своих предшественников. Взрывом на Аптекарском острове в Петербурге на даче П. А. Столыпина 12 августа 1906 года было убито тридцать два человека и около тридцати ранено, в том числе и дети. Эсеры убивали министров, приставов, тюремных надзирателей, заодно убивали случайных прохожих, тех, кто оказывался рядом, убивали в таких количествах, что скорбный синодик по убиенным теперь уже составить невозможно.

Вожди всех революционных партий заявляли, что действуют от имени и во благо всего народа. Но рабочие, крестьяне, мещане, дворяне, духовенство, люди всех национальностей, населявших Российскую империю, этот неоднородный конгломерат, представляющий единый организм, и есть народ. И никого из этого организма искусственно выбрасывать нельзя. Социалисты-революционеры называли народом только крестьян, а социал-демократы — только рабочих (напомню, что в 1901 году рабочий класс составлял около одной сотой населения России). Вожди революционных партий действовали даже не во благо той части населения, которую они называли народом, они боролись за интересы членов своих партий и главным образом в интересах их верхушек. Интересы могут быть не только в материальных благах, но и в навязывании убеждений. Теперь нам это хорошо известно.

Кроме полицейских мер против террора, правительство располагало лишь одним средством защиты — стремлением к его предотвращению. А это, как мы знаем, невозможно без применения провокации. Революционеры и сами использовали провокацию. Шел процесс взаимного обучения и «кровосмешения». Революционеры тоже внесли свою лепту в развитие полицейской политической провокации. Лидеры партий опирались на честных идеалистов и романтиков среди послушных рядовых членов, но сами были расчетливыми, холодными политиками. Полезным для своей партии они считали лишь то, что было им выгодно, этим объясняется их терпимость к провокаторам.

Вожди революционных партий, каждый готовя свою революцию, не понимали или не желали считаться с тем, что не каждый человек способен ее перенести. Революция есть скачок в социальном и политическом развитии общества, мгновенное его изменение. Человек же существо биологическое, для него естественны эволюционные процессы, его мозг и нервная система не успевают адаптироваться при мгновенном изменении окружающего мира. Революционеры полезны лишь для ускорения прогрессивных эволюционных процессов. Руководители революционных партий знали, на что идут и, готовя себя к скачкам заблаговременно, легко их переносили. Романтики и идеалисты, доверчивые рядовые члены партий шли за вождями без оглядки. Они не задумывались, туда ли их ведут и каких можно ожидать последствий. Они позволили использовать себя, не осознавая, что их руками властолюбцы творят новый, еще худший произвол.

Истоки отсутствия общественного правосознания следует искать в глубинах нашей трагической истории. Народ умышленно веками держали в бесправном положении и тщательно оберегали от самих понятий «правосознание» и «законность». Убийство, разбой, насилие, провокация как средства борьбы за власть, за торжество политических идей достигли такого распространения, столь глубоко внедрились в сознание людей, что приняли силу некоего неписаного, но весьма распространенного закона — закона произвола, закона вседозволенности. Даже в выдающихся умах нашла отклик мысль о необходимости жертвовать чужими жизнями во имя торжества сомнительных идей, в жертву приносили жизни рядовых революционеров. Сколь же легкомысленно и страшно звучат сегодня слова А. М. Горького, написанные им вечером 9 января 1905 года, еще раз повторим их: «Убитые — да не смущают — история перекрашивается в новый цвет только кровью».

Мерзость запустения, произвол и провокация присущи не только монархическому способу правления, но и любому тоталитарному режиму. Дегаевы, гапоны и азефы появляются там, где нет правосознания, отсутствует демократическая среда и царит беззаконие.

Когда правительство молодой Советской республики создавало свои правоохранительные органы, оно с революционных позицгій и классового сознания видело их гуманными и справедливыми. Командный состав ВЧК формировался из бывших политкаторжан. Казалось бы, люди, испытавшие на себе ужасы полицейского произвола, не могли использовать методы, применявшиеся к ним. Но они считали, что к врагам следует применять ими же разработанные режимы содержания в изоляции, способы ведения следствия и суда, не предполагая, чем это обернется. Произошла преемственность беззакония, принятие в свой арсенал именно того, против чего боролись. Партией владела уверенность, что вот-вот грянет мировая революция. Чтобы ей эффективно помочь, следует срочно освободиться от внутренних врагов. Их держали в тюрьмах, не ссылаясь ни на какие законы — старые отменили, а новых не создали, и судили по революционной совести, как классовых врагов.

Приговоры составлялись до начала судебных заседаний и приводились в исполнение без соблюдения самых элементарных общепринятых формальностей.

Постепенно правоохранительные органы республики превратились в механизм реализации террора. Заняв главенствующее положение в обществе, произвольно распоряжаясь жизнями людей, они ощутили свое зловещее могущество. Когда истребили явных и предполагаемых политических противников, приступили к созданию врагов народа. Требовалось внушить населению рабское послушание, свести счеты с соперниками, отвлечь от анализа преступной деятельности руководителей, самозагрузиться для подтверждения собственной необходимости. Как просто объявить человека врагом народа, и доказательства виновности отпадают сами собой, как просто законы заменить директивами, голосование — аплодисментами, собственное мнение — морально-политическим единством масс. Наступил шабаш беззакония, мы оставили далеко позади всех своих исторических предшественников.