Чтение онлайн

Раздался пронзающий тьму и пробуждающий голос:

— Грегор! Это он идёт за нами? — спросила смертельно утомлённая, терявшая сознание участница терцета.

Джентльмен вернулся из ниоткуда, осознал бездействие. Словно протрезвел и бросил: — Нет, это не он, но я видел. Это что-то другое. Только бы не Яжма…

— Тайлер догонит нас. Я уверенна в этом, — подбодрила она.

— Конечно, догонит. У него нет выбора. Я уверен… он не хочет, чтобы я его из-под земли доставал, — его ответ не был услышан, кровавый донор провалилась в яму беспамятства.

Крепкий корпус башни с ярким пламенем на самом верху пустил трещины, Маяк разума не выдерживал ударов бушующего шторма. Заточённый внутри узник тарабанил в дверь, мечтал снова выбраться из своей тюрьмы. Днарвел вновь заговорил, но не громко, почти осторожно, простил снять замки, убрать цепи. Умбра знал, что его не выпустят, ведь Рамдверт сейчас был совершенно беспомощным, захоти он убить его, но всё же не замолкал.

В это же самое время память не оставляла попытки изобразить то существо, которое шло попятам. Она бросала вспышки ведений прямо перед лицом. Антропоморфное чудовище отравленного ума отдалённо напоминало высокую женщину, высушенную огромными гнойными наростами ярко- красного цвета. Пульсировали, дышали, скрывали содержимое, но чётко обозначали присутствие чего-то внутри. Через стенки коконов проступали кусающие челюсти тех, кого не должен прикасаться солнечный свет, показывая их облик смотрящим глазам. Наряд порождения деформации был ещё более не уместным, чем оно само. Краски отсутствия света показывали признаки обыкновенного платья, ритуального платья. Обычно его появление служило предзнаменованием того, что будет дано обещание способное изменить многое.

Существо двигалось нелепо, как если совершало свои первые шаги. В чём напоминало испуганное копытное животное, что случайно вышло на лёд замёрзшей реки. Преодолев череду удачных и менее удачных попыток, оно всё равно имеет шанс выбраться из скользкой западни и добраться до берега. Так же и преследователь приспособиться к физиологии, ускорит прерывистое движение к своему «берегу в колпаке».

— Не уходите. Не бросайте меня! — прогудело оно.

Здешние охотничьи угодья славились обилием добычи, но изобилие постепенно угасало, разномастные охотники денно и нощно выслеживали свою добычу, совсем не зная меры, нагружали телеги будущими тушами; ни одна белка не насобирает столько желудей. Местные животные, как и в любом другом месте, служили источником пищи. Имели место такие случаи, когда мясо не было первоцелью — всё ради голов, всё ради пополнения почётной коллекции на стене. Быть утешением самомнения двуногой разбалованной саранчи — вот их участь. Так называемы ценители смотрели в пустые, почти пуговичные глаза, и вдруг их нутро наполнялось восторгом. А как иначе они могли почувствовать себя живыми?

Леса иногда казались пустыми, покинутыми даже кровососущими насекомыми. Такова монотонность будничных дней под кроной безразлично скучающих деревьев. Там тосковала сама тишина. В ночи меж старых гигантов тихо пробегал скрип перетертых верёвок. Пробуждавшее страх у всякого воришки звучание поселилось и в руинах усадьбы на холме неподалёку. Невидимый житель был не одинок. Компанию ему составлял грохот старой двери, что из стороны в сторону мотылял ветер. То широко распахивал ее, то с силой захлопывал; должно быть, показывал пример людям, которые долго стучаться в какую-либо дверь, а, открыв её, получают совсем не то что ожидали. То же самое происходило с воротами изогнутого ограждения. Ржавый барьер обозначал территорию главного дома и ещё нескольких построек. Из них остались узнаваемыми лишь старый тикающий из-за жуков-точильщиков амбар с прогнившей крышей и само «семейное гнездо». «Птицы» покинули его уже очень давно. Давно настолько, что никто наверняка не знает кем они были.

Бродяги и сплетники из ближайших поселений поговаривали: жильцы были алхимиками, знавшими секрет превращения древесины в серебро; но не наоборот. И эта версия — всего лишь одна нить из многих в тумане домыслов. Самым правдоподобным казалось, что хозяева отправились за Хладград, за Жгучее море, в поисках лучшей жизни у настоящих северян. Ныне не осталось никаких подтверждений о пребывании благородных алхимиков в этих стенах; никаких кроме затёртого герба на воротах — нетленное напоминание с изображением птицы с закругленными на концах крыльями и отведённым вбок длинным хвостом прямоугольной формы.

Усадьба всегда пустовала по причине ветхого состояния. «Ароматическая смола» сырости, плесени, трещин и деформаций отгоняла нежелательных заселенцев и даже мародеров. Вторых на континенте больше, чем можно представить. Их ряды стремительно пополнялись, росли как на дрожжах, образуя грозные банды. Те уже не ограничивались грабежам убитых и раненых на полях сражений — совершали быстрые набеги на поселения. Но они не всегда заканчивались успешно.

Спустя долги годы одиночества в окне покинутого фамильного гнезда зажёгся тусклый свет. В одной из комнат блуждала пара огней походных светильников. На стенах расползались тени присутствующих людей. Особенно хорошо это наблюдалось сквозь стекло с наружной стороны. Приложив небольшие усилия, с долей воображения, составлялась полная различными интерпретациями причудливая картина происходящего. В паре с завываниями ветра, проносящегося сквозь трещины в стенах, и периодическим скрипом хлопающей двери — обычное затягивание шнурка на мешке могло стать неистовой попыткой обезглавливания.

Гости — мужчина и женщина средних лет в серых походных накидках. Они укрывали голову и лица капюшонами. Компанию им составлял осторожный юноша в светлой рубашке, брюки поддерживали две перекинутых через плечи кожаные ленты. В таком виде в поле не работают. Да и вообще выгладил странно. Точно не местный. Худоба попутчика являлась прямым отражением сложности его пути. У небесных глаз задумчивый взгляд, а едва заметный прищур намекал на его недоверие к путникам. Юноша присматривался, ожидал худшего, не понимая своего к ним отношения; не понимая, достойны ли они вообще хоть какого-то отношения. В видимом им мире большинство встреч так и оставались однодневными, незначительными. После них люди расходились в разные стороны, становились друг для друга не более чем обычное дуновение ветра.

Мужчина в сером перебирал страницы толстого блокнота и что-то неразборчиво нашёптывал себе под нос. Усердно удерживал концентрацию, должно быть, проговаривал написанное, чтобы обнаружить скрытый секрет. Громко захлопнув блокнот, вышел на улицу. Проходя через порог двери, задумчиво осмотрел его и сказал: — Пойду-ка разожгу костёр, — после чего пропал за скрипом прохода ненадёжной постройки с последующим едва слышимым замечанием: — Хоривщина… какая-то творится. — Единственными признаками его присутствия по ту сторону были глухие шаги да трескучее шорканье.

Оставшись вдвоём, спутница ослабила шнур походного мешка, который всем своим видом сообщал о долгом странствии, и достала из него сухую лепёшку. Разломила на две части, протянула большую голубоглазому юноше. Тот не торопился её принимать. Просто отвернул голову в сторону, притворился что не услышал.

— Не нужно этого делать, — недолго подождав, произнесла временная спутница.

— Не нужно делать что? — спросил юноша в подтяжках с наигранным непониманием.

— Не нужно мучить себя. Перед тобой был выбор: либо жизнь, либо голодная смерть. И в том овраге ты сделал свой выбор. Знаешь, я даже понимаю… листьями не наешься. А чтобы поймать хотя бы белку…нужно время. Да и то без умения, скорее всего, не получится.

— И даже не скажешь, что были и другие варианты? Поймать там жабу или мышь какую-нибудь…

— Ты сделал свой выбор. А теперь перед тобой другой выбор. Левая или правая? — уподобившись весам, поднимала и опускала руки с хлебом. — Голодный и несговорчивый не торопился выбирать. — Хорошо, я подожду, когда будешь готов. Может, после этого, назовешь своё имя. А пока послушай, — полушёпотом начала рассказать ему одну историю.

Историю об одной скотобойне. Находилась она в Денрифе. Исходившее от неё зловоние вдыхалось и за версту. Это было не совсем обычное сооружение для убоя животных, её крыша хранила чужие секреты. Там в грязных холодных камерах держали в заточении людей, а по тёмным коридорам ходили истязатели, называвшие место своего пребывания — Садом. Когда измученные узники пропитывались маринадом ужаса и отчаяния, приходили уродливые мясники-садисты. Выбирали пару человек и уводили тех в «чавкающую комнату». Секретом было не то, что эти безумцы там с ними делают, а то, как они это делают. Разбивающие разум знания утаскивали редких свидетелей на безмолвное дно сумасшествия. Во мраке коридоров повторялось эхо долгих криков, доведённых до хрипения. Через бесконечные мгновения наступала звенящая тишина. Другие узники даже радовались этой тишине, потому что для бедолаг всё закончилось — их боль ушла, и они соскользнули в заботливые объятия вечного сна. Через какое-то время садисты снова приходили к камерам и ставили стол. Ставили так, чтобы все видели их трапезу. Когда всё было готово, то, смакуя, пожирали содержимое своих тарелок. Вот прям жрали и никак иначе. Как-то раз один из них, подняв вилку выше уровня глаз, не моргая и всматриваясь в сочный кусочек мяса, произнёс: — Была вкусна как при жизни, так и после, — а потом, медленно пережевывая, поднёс к своему подобию носа синюю ленту, дышал ей, его сердцебиение было почти отчётливо слышно, вздохи становились возбужденными, глубокими.