Чтение онлайн

Каждый мускул болит, их выжимают как тряпку для мытья полов. Думаю, белпер снимет боль…

Любовь всей моей жизни — Риктия, перестала выходить на улицу. Иногда смотрю в её глаза и понимаю — она всё видит, пытается помочь, пытается изменить хоть что-то. Но всё без толку. Бессилие убивает её. С каждым днём она увядает всё больше и больше. Даже её волосы стали пахнуть иначе. Это всё неправильно…

Сегодня отражение заговорило со мной шёпотом. Я тут же разбил его и растоптал осколки. Думаю, началось. Это не может быть обычной усталостью.

Сегодня проснулся не в своей постели, а проснулся внизу. Когда поднялся наверх, Лицрик рассказал, что прошло два дня. Как я мог упустить их?

Ему следует держаться подальше. Дети подражают взрослым, берут с них пример. А я больше не такой, каким некогда был …

Видел жука. Брюшко было пустым, нечто выело его изнутри. Но всё равно продолжал ползти. Его непоколебимость привела меня к окну. Отражение стало другим…

Кровавый леший нарёк меня Композитором, который приведёт гостя к столу пира блуждающего…

Тело перестаёт слушаться. Я всё вижу, но не могу повлиять на происходящее. Кошмарный сон, от огороток не убежать…

К столу нужны шутки.

Серый человек поможет, спрячет…»

…. ночь случится, прошедшие сквозь пепел не помешают нам…

Фель скользнул взглядом по четвертому листу с незаконченным рисунком и отшвырнул тумбу. Тут ему захотелось зарычать от ярости. Сумел сдержаться. Стиснув зубы, положил свою ценность на ладонь. Медальон открылся сам по себе. Из него снова показалась туманная фигура. Её присутствие успокаивало.

— Прошрит значит, — произнёс он, смотря на выцарапанный символ на деревянном полу. — Благородный Лицлесс терял свой рассудок, а белпер помогал ему перебороть недуг. Не сработало. Судя по рисункам, всё зашло слишком далеко. Поэтому белая перчатка провёл ритуал, захотел освободить господина, положить конец его безумию. А лакей, желая отомстить за смерть племянницы, открыл дверь чудовищам.

— Неужели этот врачеватель оказался насколько слабым, что не смог сделать всё своими руками, взяв какой-нибудь рёберный нож? Вот же слизняк. Мог бы хотя бы из жалости…

— Был ли он слизняком, или же нет — мне неведомо. Теперь это не имеет никакого значения. Но происходившее под усадьбой…

— Как по мне, в подвалах хранятся бочки, опутанные паутиной с пылью. Фу. Да и крысы, может быть, — поделилась облачённая в мглистое платье. — Только вот, а что если это они тронулись умом, а не Лицлесс? Сам подумай, столько золотых микатов хранится на расстоянии вытянутой руки. Бери — не хочу. Вот жадность и показала себя во всей красе. Поэтому лекарь и намазал эти художества под диктовку бреда. Головореза всяко проще грабить…

К ушам прикоснулся неясный сливающийся шум, каждый четвертый удар причинять боль, как при захлёбывании.

— Обойдёмся без «а что если». Так можно и до скачущих по радуге единорогов дойти, — Фель не сводил с ней глаз, нежным взглядом поглаживал её голову. — Столько шероховатостей. Я бы скорее поверил, что они по заказу других Домов хотели очернить репутацию Ванригтен. А хотя…и в это бы не поверил. Люди всё же пропадали взаправду. Вероятно, они там… в темноте, ещё живы в недрах.

— Хорошо-хорошо. Моё дело предложить. А помнишь то вино, что мы пили по вечерам? Оно же не всегда было таким. Виноград также проходил уродливые стадии изменений перед тем, как стать вином. Вот и с этими беднягами… то же самое. Разложение во благо. Такой изысканный аперитив — что-то особенное для особенного праздника.

В секретной комнате начало отчётливо ощущаться чьё-то зловещее присутствие.

Охотник смотрел на неё, пока ожившее воспоминание рассматривала листки.

— Хочешь сказать, и эти люди проходят через муки, чтобы стать чем-то большим? А кто тогда попробует это вино? У мира точно странное чувство юмора.

— Это не юмор, а скорее — порядок. Человек срывает яблоко с яблони, выращивает жизнь для её поглощения. Так что… всё на своих местах. Просто пищевая цепь протянулось выше. И вообще, я думаю, это небольшая плата за добро, которое семья Ванригтен сделала для Оренктона.

— Стол, шутки, композитор и вино. Есть в этом нечто извращённое, — молвив Фель, сняв, наконец, пенсне. — Сначала ты говоришь, что его лживые слова погрузили меня в морок хоривщины. А теперь подтверждаешь их правдивость. Мне не показалось?

— Нет, не показалось. Это такая фигура речи.

— Фигура речи значит, — хмыкнул он.

— Я вижу — тебя мучают сомнения. Это всё из-за встречи со лживым Хором. После неё ты начал видеть мир иначе. Но ничего, скоро яд его слов покинет твой мозг. Ты выберешься из мглы хоривщины. Раны, которые нанесла тебе болезнь, бесследно затянуться. Верь мне, пожалуйста, — туманница заботливо положила руки ему на плечи.

— Не нужно повторять каждый раз. Я и так всё прекрасно помню. Не такой уж и старый.

— Слышу подозрения в твоём голосе. Даже понимаю причину их возникновения, но без повторений никак. Я повторяла и буду повторять, потому что у тебя тоже случались провалы в памяти. А повторения удерживают тебя на верном пути.

— Мне всегда казалось, что никому бы не понравилось постоянно слышать о своей ране. Сыпать на неё соль… к дождю.

— Раны разума нужно обсуждать. Это так же необходимо, как смена раневой повязки. Разговоры прокалывают гнойники, позволяют гною заблуждений вытечь. Если угодно — можешь сравнить их с червячками, которые уничтожают термитов, проедающих твой дом.

Охотник слушал свою спутницу, слушал внимательно. Не отвлекался даже когда что-то начало тарабанить по потолку. Удар…ещё удар. Точно молотом по костяной шкатулке.

— Мне теперь… что, всё рассказывать? — спросил он, повторно осматривая комнатушку за стеллажом.

— Нет, конечно. Начни с малого. Например — расскажи о встрече с Хором. Каким ты его увидел? Вокруг него кружили вороны и пепел? Расскажи так, будто делаешь запись для себя. И только для себя.

— Ты же знаешь, что я плох в складывании слов, — прошипел сомневающийся вполголоса. — Но так и быть, попробую. Покинув наш дом, я пошёл на службу Министерству, вышел на тропу. Нужно было найти его, как можно скорее. Не люблю медлить, особенно когда наград столь велика. Шёл за слухами, шёл за чёрными птицами. Посещая города и закоулки государства Вентраль, начинал понимать, почему Государь Венн планировал отказаться от формы империи. Столько разных людей не могут спокойно ужиться в одной, хоть и большой, но… комнате. Всё напоминает свалку, напоминает скомканный листок бумаги, на котором написаны названия всех пяти провинции и основы — …Серекард. Даже Межутковые земли в качестве свободных переходных линий, где с племенами была договоренность, не удержали потомков Первых людей от выяснения отношений. Зимний исход — наглядное подтверждение этому. Да, Дом Фалконет и Дом Игнаадарий веками точили друг на друга зуб. Никто из них уже наверняка не помнит причины своей вражды. Если это так, то не понимаю… почему они устраивали те побоища. Наверняка мне, сыну шлюхи, просто не дано понять этого. Но, в конце концов, Всемилостивейший Государь Империи Вентраль — Венн Сэнтэн, примирил их, накинул поводки. Мог случиться опасный прецедент, — проговорил охотник и понял, что уходит от главного. — В погоне за Хором оказался в лагере столичного легиона. Игнаадарий… их хлебом не корми — дай только сжечь что-нибудь. Я видел с каким восторгом эти свечки-шизоиды смотрят на «Козу». Вот так Министерство выполняет собственные запреты…

— Думаю, у них есть одобрение Понтифика Примуулгус, — оправдала их туманница. — Серекарду нужна сила для удержания людей на верном пути. Это для их же блага. Ну, а что произошло в том лагере?

— Игнаадарий договаривались с племенем великанов о проходе через перевал северного хребта. Здоровые такие, каждый высотой под восемь футов. Ну, или под два с половиной метра. Страшно уродливые — поколения кровосмешения — не иначе. Ещё разговаривают так необычно. Горловое пение знаешь? Ну вот.