Чтение онлайн

Точка зрения Гетти, однако, не вызвала особой поддержки у других историков. По мнению Ф. Бенвенути, например, утверждения Гетти о роли Жданова «выглядят слишком предположительными» [420] . С такой оценкой можно согласиться.

Версия Гетти о противостоянии Жданова и Ежова — результат достаточно свободной трактовки реальных фактов. Гетти верно подметил, что после убийства Кирова началось заметное выдвижение Жданова и Ежова в высшие эшелоны власти, что в принципе позволяет всерьёз рассматривать их как относительно влиятельных политиков. Между Ежовым и Ждановым действительно существовало (что и заметил Гетти) определённое разделение обязанностей: Ежов занимался чисткой партии и организацией репрессий, а Жданов идеологической работой, точнее, идеологическим обеспечением репрессивных акций, созданием видимости стабильности и приверженности руководства страны прежней «умеренной» политике. Это, однако, не даёт оснований для далеко идущих выводов о принципиальной разнице позиций Ежова и Жданова. Они оба лишь выполняли порученные каждому функции.

В общем, приходится констатировать, что пока существует единственный, подтверждённый документами факт некоторого противостояния террористическому курсу Сталина в Политбюро. Это — настойчивые попытки Г.К. Орджоникидзе отвести репрессии от своего наркомата, спасти от арестов друзей и близких.

С того момента, когда Н.С. Хрущёв на XX съезде партии открыто заявил, что смерть Г.К. Орджоникидзе в феврале 1937 г. была ничем иным, как самоубийством, вызванным преследованием Сталина, этот сюжет нашей истории привлекает постоянный интерес и специалистов и читателей. Отдавая должное воспоминаниям, в какой-то мере проливающим свет на это событие, следует всё же сказать: мемуары почти не проясняли обстоятельств смерти Орджоникидзе. Самое главное — они не давали ответа на вопросы: почему произошёл конфликт между Сталиным и Орджоникидзе, почему Орджоникидзе не пошёл по пути Молотова, Кагановича, Ворошилова? Было это вызвано какими-то претензиями Орджоникидзе или коварством убиравшего всех потенциальных конкурентов Сталина? Был ли Орджоникидзе бессловесной жертвой, или его конфликт с вождём имел всё же некие принципиальные основания?

Начать, пожалуй, можно с того, что Орджоникидзе являлся одним из самых известных вождей партии в 30-е годы. Наркомат тяжёлой промышленности, которым он управлял, был крупнейшим ведомством. По нынешним меркам, это — своеобразное министерство министерств, каждый главк которого руководил целой отраслью. Деятельность наркомата постоянно находилась в центре общественного внимания. Его объекты символизировали растущую мощь страны, и именно их возведение с самого начала было объявлено главной целью индустриализации. Предприятия наркомата оснащались самой передовой техникой, значительная часть которой закупалась за границей, и на это уходила львиная доля валютных ресурсов государства.

Управляя столь сложным хозяйством, Орджоникидзе — человек энергичный и работоспособный — в какой-то мере менялся. Между Орджоникидзе конца 20-х годов, когда он возглавлял карательный по сути орган — ЦКК-РКИ и, ни за что не отвечая, мог безнаказанно громить всех неугодных, и Орджоникидзе середины 30-х годов, на котором лежала ответственность за нормальное функционирование наркомата, — дистанция огромного размера. И один из важнейших уроков, которые, судя по всему, усвоил Орджоникидзе за эти годы, заключался в том, что без определённой кадровой стабильности хозяйственные успехи невозможны. Крайне болезненно Орджоникидзе относился к малейшим попыткам «обидеть» «его» ведомство и «его» людей. На этой почве у Орджоникидзе неоднократно происходили столкновения с другими советскими руководителями, включая Сталина [421] .

Серьёзное недовольство Сталина вызывала дружба Орджоникидзе с В.В. Ломинадзе. На февральско-мартовском (1937 г.) Пленуме, когда Орджоникидзе не было в живых, Сталин вспомнил о деле Ломинадзе и резко критиковал Серго за примиренчество и либерализм. Он утверждал, что Орджоникидзе состоял с Ломинадзе в откровенной переписке, хорошо знал о его «антипартийных настроениях», но скрыл их от ЦК. Однажды, говорил Сталин, «тов. Серго получил одно очень нехорошее, неприятное и непартийное письмо от Ломинадзе. Он зашёл ко мне и говорит: «Я хочу тебе прочесть письмо Ломинадзе». «О чём там говорится?» «Нехорошее». «Дай мне, я в Политбюро доложу, ЦК должен знать, какие работники есть». «Не могу». «Почему?» «Я ему дал слово». — «Как ты мог ему дать слово, ты — председатель ЦКК, хранитель партийных традиций, как ты мог дать человеку честное слово, что антипартийное письмо о ЦК и против ЦК не покажешь Центральному Комитету. И что ты будешь иметь с ним, с Ломинадзе, секреты против ЦК?..» «Вот не могу». Он просил несколько раз, умолял прочитать. Ну, видимо, морально он хотел разделить со мной ответственность за те секреты, которые у него имелись с Ломинадзе, не разделяя, конечно, его взглядов, безусловно против ЦК. Чисто такое дворянское отношение к делу, по-моему, рыцарское, я бы сказал». По словам Сталина, Серго тяжело переживал гонения, обрушившиеся вскоре на Ломинадзе, «потому что лично доверял человеку, а он его личное доверие обманул». Орджоникидзе, утверждал Сталин, узнав об участии Ломинадзе в «право-левом» блоке», даже требовал его расстрела [422] .

Однако в этом случае Сталин, воспользовавшись смертью Орджоникидзе, скорее всего лгал. Ни один из документов по делу Ломинадзе не подтверждает информацию о том, что Орджоникидзе выступал за расстрел Ломинадзе. Более того, Серго продолжал оказывать ему помощь. Благодаря Орджоникидзе, Ломинадзе достаточно быстро упрочил своё положение, был награждён орденом Ленина и получил (благодаря личному обращению Орджоникидзе в Политбюро [423] ) престижный пост секретаря Магнитогорского горкома партии.

Сталин до поры до времени не вмешивался в судьбу Ломинадзе. Однако после убийства Кирова, когда начались репрессии против бывших оппозиционеров, вождь вспомнил и о нём. У арестованных зиновьевцев в НКВД выбили соответствующие показания и завели на Ломинадзе дело. Не дожидаясь ареста, в январе 1935 г., он покончил с собой. Заместитель Ломинадзе тотчас продиктовал по телефону в Москву предсмертное письмо: «Просьба передать тов. Орджоникидзе. Я решил давно уже избрать этот конец на тот случай, если мне не поверят. Видимо, на меня ещё наговорили чего-то… Мне пришлось бы доказывать вздорность и всю несерьёзность этих наговоров, оправдываться и убеждать, и при всём том мне могли бы не поверить. Перенести это всё я не в состоянии… Мне предстоит процедура, которую я порой не в состоянии вынести. Несмотря на все свои ошибки, я всю сознательную жизнь отдал делу коммунизма, делу нашей партии. Ясно только, что не дожил до решительной схватки на международной арене. А она недалека. Умираю с полной верой в победу нашего дела… Прошу помочь семье» [424] . Орджоникидзе выполнил эту просьбу. Пока Серго был жив, жене Ломинадзе выплачивали за мужа пенсию, приличное денежное пособие по постановлению Совнаркома [425] получал сын Ломинадзе, названный в честь Орджоникидзе Серго. Это был невиданный случай — щедрая государственная поддержка семье человека, объявленного врагом! Не исключено, кстати, что по этому поводу у Орджоникидзе и Сталина состоялись какие-то объяснения. Во всяком случае, сразу же после смерти Серго жену Ломинадзе лишили пенсии, а вскоре арестовали.

Ломинадзе входил в группу бывших закавказских руководителей, которых Орджоникидзе считал «своими» и которым оказывал постоянное покровительство. В начале 30-х годов Сталин убрал выдвиженцев и приятелей Орджоникидзе с руководящих постов в Закавказье (эта акция, сопровождавшаяся многочисленными конфликтами и выяснением отношений, кстати, также не улучшила отношения между Сталиным и Орджоникидзе). Однако Орджоникидзе продолжал покровительствовать опальным закавказцам. В сентябре 1937 г., уже после смерти Орджоникидзе, один из членов его «кружка», бывший первый секретарь Заккрайкома М.Д. Орахелашвили, арестованный НКВД, подписал такие показания: «С самого же начала я клеветнически отзывался о Сталине, как о диктаторе партии, а его политику считал чрезмерно жестокой. В этом отношении большое влияние на меня оказал Серго Орджоникидзе, который ещё в 1936 году [426] , говоря со мной об отношении Сталина к тогдашним лидерам Ленинградской оппозиции (Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Залуцкий), доказывал, что Сталин своей чрезмерной жестокостью доводит партию до раскола и в конце концов заведёт страну в тупик… Прежде всего, будучи очень тесно связан с Серго Орджоникидзе, я был свидетелем его покровительственного и примиренческого отношения к носителям антипартийных контрреволюционных настроений. Это, главным образом, относится к Бесо Ломинадзе. На квартире у Серго Орджоникидзе Бесо Ломинадзе в моём присутствии после ряда контрреволюционных выпадов по адресу партийного руководства допустил в отношении Сталина исключительно оскорбительный и хулиганский выпад. К моему удивлению, в ответ на эту контрреволюционную наглость Ломинадзе Орджоникидзе с улыбкой, обращаясь ко мне, сказал: «Посмотри ты на него!», — продолжая после этого в мирных тонах беседу с Ломинадзе. Примерно в таком же духе Серго Орджоникидзе относился к Левану Гогоберидзе. Вообще я должен сказать, что приёмная в квартире Серго Орджоникидзе, а по выходным дням его дача (в Волынском, а затем в Сосновке) являлись зачастую местом сборищ участников нашей контрреволюционной организации, которые в ожидании Серго Орджоникидзе вели самые откровенные контрреволюционные разговоры, которые ни в какой мере не прекращались даже при появлении самого Орджоникидзе» [427] .

Даже если учесть, как выбивались показания в НКВД, с большой долей вероятности можно предположить, что в протоколе, подписанном Орахелашвили, не всё было неправдой. Опальные советские руководители, естественно, не жаловали Сталина, резок и несдержан, чему есть множество примеров, был Орджоникидзе. Пока мы не располагаем донесениями НКВД Сталину по поводу настроений его соратников. Но очень вероятно, что сигналы о встречах и разговорах закавказцев, собиравшихся у Орджоникидзе, докладывались Сталину и при жизни Серго. Во всяком случае, как свидетельствуют многочисленные факты, Сталин с крайней неприязнью относился ко многим участникам «кружка» Орджоникидзе. Ненавидел Ломинадзе. Об Орахелашвили, назначенном заместителем директора института Маркса-Энгельса-Ленина, в письме Кагановичу 12 августа 1934 г. Сталин писал: ««Учёный» Орахелашвили оказался шляпой (который раз!). Где его «учёность»?» [428] Собственноручно Сталин отдал приказ об аресте Варданяна и Гогоберидзе. В октябре 1936 г. Сталин писал новому наркому внутренних дел Ежову: «…О Варданяне — он сейчас секретарь Таганрогского горкома. Он несомненно, скрытый троцкист, или во всяком случае, покровитель и прикрыватель троцкистов. Его нужно арестовать. Нужно также арестовать Л. Гогоберидзе — секретаря одного из заводских партийных комитетов в Азово-Черноморском крае. Если Ломинадзе был скрытым врагом партии, то и Гогоберидзе скрытый враг партии, ибо он был теснейшим образом связан с Ломинадзе. Его нужно арестовать» [429] .

Все эти аресты вызывали новые столкновения между Сталиным и Орджоникидзе. На том же февральско-мартовском Пленуме, обрушившись на покойного Орджоникидзе, Сталин восклицал: «Сколько крови он себе испортил за то, чтобы отстаивать против всех таких, как видно теперь, мерзавцев, как Варданян, Гогоберидзе, Меликсетов, Окуджава. Сколько он крови себе испортил и нам сколько крови испортил…» [430]

Несомненно являясь последовательным и верным сторонником Сталина, Орджоникидзе, возможно, меньше, чем другие соратники вождя, был слепым орудием в его руках. Человек своевольный, с тяжёлым характером, он во многих ситуациях проявлял строптивость, плохо управлялся. Конфликты между Орджоникидзе и Сталиным, возникавшие на этой почве, видимо, начали обостряться после смерти Кирова, когда Сталин начал преследовать не только бывших оппозиционеров, но и недавних соратников. Одна из первых жертв этой линии, как уже говорилось, — А.С. Енукидзе [431] , секретарь президиума ЦИК СССР, человек, близкий к Орджоникидзе. Пока неизвестно, пытался ли Орджоникидзе отстоять Енукидзе, но, как обычно, он продолжал поддерживать дружбу с опальным, что вызывало раздражение у Сталина. 8 сентября 1935 г. (то есть через полгода после смещения Енукидзе с поста и высылки на работу в Закавказье) Сталин писал Кагановичу: «Посылаю Вам записку Агранова о группе Енукидзе из «старых большевиков» («старых пердунов» по выражению Ленина). Енукидзе — чуждый нам человек. Странно, что Серго и Орахелашвили продолжают вести дружбу с ним» [432] .

Летом 1936 г. стали обнаруживаться разногласия между хозяйственным и политическим руководством страны по поводу «саботажа» стахановского движения. Сталин, как уже говорилось, использовал эту кампанию для ужесточения репрессивной политики, организации новой волны «спецеедства». Главным тормозом развития стахановского движения он называл саботаж инженерно-технических работников и хозяйственников и требовал беспощадно ломать его. Подобная политика в течение нескольких месяцев нанесла промышленности огромный урон. Это, с одной стороны, заставило несколько отступить Сталина, а с другой, сделало более решительными хозяйственных руководителей. Хорошо зная о реальных причинах многочисленных провалов и неувязок в экономике, истинную цену обвинениям во вредительстве и саботаже, они начали роптать.