Чтение онлайн

Вне поля моего зрения пока оставалась одна важная проблема. Без ее рассмотрения хотя бы в самом обобщенном виде, политическая биография Сталина в рассматриваемый период будет неполной. Я имею в виду комплекс вопросов внешней политики. Прежде всего надо сказать, что Сталин непосредственно вопросами внешней политики и международных отношений Советской России в пределах исследуемого периода непосредственно не занимался, будучи сосредоточенным преимущественно на внутрипартийных и организационных вопросах. Это отнюдь не означает, что эти проблемы вообще оставались за рамками его интересов и практической деятельности. Как член Политбюро он принимал активное участие в их обсуждении и решении, причем характер и объем внешнеполитических и международных проблем в общем числе рассматриваемых высшим руководством вопросов становился все большим по мере того, как укреплялись международные позиции Советского Союза и намечалась полоса признаний его со стороны ведущих западноевропейских держав. Не греша против правды, можно утверждать: Сталин безусловно был в курсе вопросов мировой политики и активно влиял на выработку советского подхода к ним. Однако эта сфера деятельности в то время носила для него побочный характер.

В связи с болезнью Ленина и функционированием триумвирата, естественно, члены «тройки», и Сталин в том числе, оказались фактически у руля руководства и внешнеполитической деятельностью страны. На них падала главная доля ответственности за выработку не только общего курса, но и принятие решений по множеству конкретных практических вопросов. Вовлеченность Сталина во внешние дела стала возрастать: есть основания считать, что именно с этого времени он уже непосредственно стал приобщаться к практическому руководству такой важной сферой государственной деятельности, как внешняя политика.

На примере его позиции по отношению к подготавливавшемуся летом — осенью 1923 года революционному выступлению в Германии я постараюсь обозначить некоторые особенности его зарождавшейся философии в области внешней политики. К тому времени его исходные внешнеполитические воззрения несли на себе печать противоречивости и двойственности. Это видно хотя бы из его высказываний при обсуждении в Политбюро тезисов Зиновьева, считавшегося (а скорее всего считавшего себя самого) виднейшим теоретиком и практиком международного революционного движения уже в силу занимаемого им поста председателя Исполкома Коминтерна. Замечания Сталина сочетали в себе элементы наступательного порыва и крайней осторожности. Он — следуя еще ортодоксальной большевистской догме — поставил существование советского режима в России в прямую зависимость от гипотетического успеха германской революции. «Мне кажется, ясно, что основной вопрос, который стоит здесь перед нами, — это вопрос о существовании нашей федерации. Либо революция в Германии провалится и побьют нас, либо там революция удастся, все пойдет хорошо, и наше положение будет обеспечено. Другого выбора нет» [1160] .

Подобная постановка вопроса кажется весьма странной в устах Сталина, повторявшего зады псевдотеоретических догм, согласно которым Советскую власть в России спасет только революция в развитых капиталистических странах. В его многочисленных предыдущих высказываниях, напротив, сквозила мысль о том, что наша революция как бы самодостаточна, что она располагает ресурсами и людским потенциалом, чтобы защитить себя. Кстати, исход Гражданской войны на практике подтвердил это. Но в этот краткосрочный период Сталин почему-то примыкает к тем, кто защищал концепцию мировой революции как главную гарантию обеспечения дальнейшего существования Советского государства. Правда, длилось это недолго — буквально несколько месяцев: по их прошествии Сталин, как известно, выступил со своей концепцией строительства социализма в одной стране. И на этой базе построил всю свою стратегию и тактику и в конечном счете добился победы.

Тогда же, в 1923 году, он мыслил скорее категориями желательного, нежели действительного. Но уже и в тот момент бросается в глаза его практическая хватка. Так, он настаивает на том, чтобы Советский Союз через прибалтийские страны (тогда их называли лимитрофами) добился непосредственного выхода к границам Германии. (Вспомним дальнейшее развитие событий в 30-е годы!) Сталин предлагал: «Есть еще мера, которая сможет сильно облегчить положение: надо усилить нашу [силу] в лимитрофных государствах. Надо собрать и бросить туда коммунистов этих национальностей. Для нас очень важен и нужен общий кусочек границы с Германией. Нужно постараться сорвать одно из буржуазных лимитрофных государств и создать коридор к Германии. К моменту революции это нужно подготовить» [1161] .

Словом, тогда это были всего лишь наметки, первые кирпичи в фундамент будущей сталинской философии внешней политики.

Но вернемся к финальной части нашего повествования.

На третий день после триумфального для Сталина завершения конференции скончался В.И. Ленин. Интересно остановиться на деталях того, как он узнал о кончине вождя. На этот счет осталось несколько свидетельств, причем, как правило, одно не совпадает с другим. Приведу два свидетельства.

Первое принадлежит А.И. Микояну и приурочено к 100-летию со дня рождения Ленина. Микоян вспоминал: «…Помню, 21 января, во второй половине дня, я зашел на квартиру к Сталину, чтобы посоветоваться с ним по ряду вопросов, связанных с нашими северокавказскими делами.

Не прошло и 30–40 минут нашей беседы, как вдруг, неожиданно, в комнату ворвался крайне взволнованный и возбужденный Бухарин и не сказал, а как-то выкрикнул, что из Горок позвонила Мария Ильинична и сказала: «Только что, в 6 часов 50 минут, скончался Ленин».

Это было так неожиданно. Мы были потрясены. Наступило минутное замешательство и молчание.

Мы все мгновенно оделись, на аэросанях поехали в Горки» [1162] .

А вот воспоминание Зиновьева: «Мы сидели на совещании «сеньорен-конвента» съезда Советов в Большом театре наверху в небольшом (кажется, «Бетховенском») зале. Позади нас стоял телефон (кажется, автомат-вертушка, установленная на время съезда. Зал был битком набит. Позвонила Мария Ильинична и взволнованно попросила Сталина или меня. Мы сидели рядом. Сталин подошел. Она передала ему роковое известие. Он тотчас же передал его мне. Здесь провал в памяти. Не помню, что ощущал. Постояли оба сраженные. Потом решили пока собранию ничего не объявлять. Помню, позвонили в Горки, что мы сейчас туда выезжаем. Затем пошли ко мне домой в Кремль» [1163] .

Вне всяких сомнений, воспоминания Зиновьева заслуживают полного доверия, тем более что они воспроизведены в его статье, написанной в январские дни 1924 года во время траурных мероприятий в связи со смертью Ленина. К тому же, они подтверждаются и рядом других заслуживающих внимания источников. Что касается воспоминаний А. Микояна в связи с данным эпизодом, то они, по всей вероятности, не во всем точны. Так, он пишет, что весть о кончине Ленина сообщил Н. Бухарин. Между тем по другим источникам (и они вполне достоверны) Н. Бухарин в это время был в Горках и сам присутствовал при кончине Ленина.

И в качестве последнего аккорда этой противоречивой, отчасти даже трагической, баллады об отношении Сталина к умершему Ленину, приведу воспоминания В. Бонч-Бруевича «Смерть и похороны Владимира Ильича», опубликованные в журнале «Красная новь» в 1925 году.

Описывая приезд членов высшего партийного руководства в Горки, он писал: «По лестнице, не спеша и словно замедляя шаги, поднимались вожди старой гвардии большевиков, только что прибывшие на автосанях.

Душевная, тихая, без слов, встреча с Н.К. (Крупской — Н.К.)…

Вот впереди всех Сталин. Подаваясь то левым, то правым плечом вперед, круто поворачивая при каждом шаге корпус тела, он идет грузно, тяжело, решительно, держа правую руку за бортом своей полувоенной куртки… Лицо его бледно, сурово, сосредоточенно.

…«Да, да, вот оно что… вот оно что…», — первым проронил слова Сталин… И стал обходить Владимира Ильича размеренным шагом, все так же поворачивая то левое, то правое плечо, словно не веря, что смерть совершила свою неумолимую работу и как бы желая убедиться, что эта роковая работа непоправима, неизменна».