Чтение онлайн

Чрезвычайно тяжелое положение страны в эти годы — вот главный источник угрозы для власти Сталина. Каждый день он должен был ощущать потенциальную угрозу, нависшую над ним. И каждый день он должен был бороться не только за сохранение своей власти, но и за ее расширение и упрочение. Логика, которой он, очевидно, руководствовался была элементарно проста и понятна: чем большую власть он приобретал, тем шире становился круг его не только реальных, но и потенциальных противников. Эта мысль, видимо, может служить отправной точкой для понимания и интерпретации многих его шагов как в тот период, так и впоследствии. Поверженные и принесшие публичные покаяния оппоненты из числа левых и правых отнюдь не смирились со своим поражением — они лишь признали его как очевидный факт. Из этого отнюдь не следовало, что при том или ином неблагоприятном для Сталина повороте событий они не выступят против него и его политического курса. Но уже не разрозненными рядами, а объединенным фронтом. Так что эта опасность была не мифической, а вполне реальной, и ее нельзя было сбрасывать со счета в политической борьбе тех лет. Формы этой борьбы, разумеется, изменились, и их отныне определял уже сам Генеральный секретарь. Но содержание, предмет самой этой борьбы не претерпели серьезных изменений.

Некоторые биографы Сталина, рассматривая вопрос о степени действительной возможности отстранения Сталина с поста Генерального секретаря, высказывались в том плане, что именно в данный период такая возможность существовала и была просто не реализована его деморализованными оппонентами. Американский биограф Сталина А. Улам высказал следующую мысль: «Масштабы национального бедствия были так велики, что ни административные ухищрения, ни ГПУ не могли бы спасти Сталина, если бы примерно 40 членов Центрального Комитета нашли в себе силы выразить то, что они чувствовали и рискнули бы своей властью, чтобы облегчить страдания своего собственного народа. Но они не сделали этого. Вместо этого они решили ждать пока все не разрешиться само собой и кризис пройдет» [564] .

Ранее я уже касался вопроса о степени вероятности устранения Сталина с поста Генерального секретаря. Здесь же, как мне представляется, есть очевидная необходимость расширить и дополнить приведенную аргументацию. Я не считаю точку зрения, высказанную А. Уламом, убедительной. Таковой она кажется лишь при поверхностном анализе положения, сложившегося к тому времени в партии и стране. Каковы же доводы против версии потенциально возможного развития событий, выдвинутой А. Уламом? Во-первых, фактически весь состав Центрального Комитета был, что называется, повязан по рукам и ногам своими решениями в пользу предложенной Сталиным политики. И теперь, когда эта политика обнажала свои изъяны и пороки, члены ЦК несли и политическую, и моральную ответственность за нее, уклониться от которой они просто были не в состоянии. Но, во-вторых, есть и аргумент более веский и более принципиальный. Смена Сталина на посту генсека в тот период могла стать в определенной мере сигналом для широких массовых выступлений против большевистского режима как такового, поскольку, мол, он завел страну в тупик. И единственный выход из этого тупика, как мыслили себе перспективу развития событий противники социализма, — замена не только его ведущей фигуры, какой являлся Сталин, но и всей системы власти большевиков.

Бесспорно, что даже самые рьяные противники генсека из партийной верхушки сознавали опасность подобного разворота исторического процесса. И это, естественно, ставило четкие пределы их возможной фронды в отношении Сталина. Его имя уже в полной мере ассоциировалось не только с последними, особенно крутыми, шагами в области коллективизации, но и со всей политической структурой власти большевиков. В конце концов интересы сохранения советского режима они ставили гораздо выше, чем все иные политические соображения, в том числе и замену Сталина на посту Генерального секретаря другой фигурой.

В тот период стало особенно очевидным, что для Сталина постепенное, но неуклонное создание культа собственной личности ни в коем случае не являлось лишь своеобразной данью чрезмерному честолюбию и вождистским амбициям. Это явление следует рассматривать в более широкой исторической перспективе и не столько под углом зрения личных притязаний Генерального секретаря, сколько через призму его серьезных стратегических расчетов. Формирование привлекательного ореола самого верного и последовательного ученика Ленина было всего только ступенькой на пути превращения его самого в неоспоримого вождя партии. Политические функции, которые играла широкая кампания по возвеличиванию Сталина, таким образом, далеко выходила за рамки личных властолюбивых и честолюбивых устремлений генсека. И надо сказать, что его политические оппоненты не сразу разгадали этот замысел Сталина. Сейчас кажется довольно странным и удивительным, что такие многоопытные политики, как Троцкий, Каменев и Бухарин, как-то не разглядели внутренний смысл сталинской стратегии по своему собственному прославлению.

Так, Троцкий (о высылке которого из страны речь пойдет ниже) продолжал дудеть в свою дуду, извергая ниагарские водопады слов по поводу бонапартизма Сталина. Однако Сталин не лавировал между классами (а это один из коренных признаков бонапартизма), а занимал совершенно четкую позицию, и его власть в партии и стране базировалась не на опоре главным образом на военные круги, как в случае с бонапартизмом. У Генерального секретаря имелась гораздо более широкая массовая поддержка, чем, обуреваемый испепеляющей ненавистью к Сталину, пренебрегал Троцкий. Отсюда вытекали и все его фатальные для политического будущего Сталина прогнозы. Собственно, ни один из них не оправдался, если иметь в виду предсказания Троцкого о неизбежном и неминуемом крахе Сталина и всего его политического курса.

Как раз в период кульминации неблагоприятных для Сталина событий Троцкий, подобно дельфийскому оракулу, писал: «Еще в 1926 году Сталину было сказано, что он явно ставит свою кандидатуру на роль могильщика партии и революции. За последние шесть лет Сталин очень приблизился к выполнению этой роли. По партии и за ее пределами все шире стелется лозунг «долой Сталина». Причины возникновения и растущая популярность этой «поговорки» не требуют объяснений. Тем не менее, мы считаем самый лозунг неправильным. Вопрос стоит не о Сталине лично, а о его фракции. Правда, она за последние два года крайне сократилась в размерах. Но она включает все же многие тысячи аппаратчиков. Другие тысячи и десятки тысяч, у которых раскрылись глаза на Сталина, продолжают тем не менее поддерживать его из страха перед неизвестностью. Лозунг «долой Сталина» может быть понят, и был бы неизбежно понят, как лозунг низвержения правящей ныне фракции, и шире: аппарата. Мы хотим не низвергать систему, а реформировать ее усилиями лучших пролетарских элементов.

Разумеется, бонапартистскому режиму единого вождя и принудительно обожающей его массы должен быть и будет положен конец, как самому постыдному извращению идеи революционной партии. Но дело идет не об изгнании лиц, а об изменении системы» [565] .

Странно, но Троцкий, видимо, фетишизировал понятие системы, ибо выпускал из поля зрения то обстоятельство, что систему создают и символизируют конкретные люди, и поэтому само изменение системы вряд ли осуществимо без замены конкретных лиц, не только олицетворявших эту систему, но и являвшихся основной пружиной, приводящей ее в движение. А Сталин к тому времени стал символом и главной фигурой системы. Эта система, конечно, унаследовала от ленинской системы ряд фундаментальных черт и особенностей, но она уже в своей основе была не адекватна ленинской системе. Сталин создавал по существу новую систему. Как говорится, по своему образу и подобию.

Оппозиционные силы в лице остатков троцкистской, объединенной троцкисто-зиновьевской оппозиции и не до конца еще разгромленных правых, разумеется, представляли для его политического курса и для него самого как вождя партии определенную угрозу. И, на мой взгляд, одинаково ошибочно как преувеличивать, так и недооценивать степень опасности, исходившей из этого политического спектра. В те исключительно тяжелые времена полностью исключить возможность какого-либо неблагоприятного для генсека развития событий — значило проявить политическое зазнайство и недопустимую самонадеянность. А Сталина никак нельзя отнести к категории таких деятелей.

С точки зрения реальной угрозы, мне кажется, правые представляли для Сталина в тот период несравненно более серьезную силу. Троцкисты к тому времени были уже в значительной мере превращены в политические трупы. Что же касается их программных установок, то генсек позаимствовал у них то, что считал приемлемым и полезным для себя (в частности, в сфере идей индустриализации и борьбы против кулака). Таким образом, он как бы идейно разоружил их и лишил ряда убедительных аргументов, использовавшихся троцкистами в прежней борьбе против Сталина. Что касается правых, то, хотя их политическое и организационное поражение к концу 1929 года стало свершившимся фактом, их идейная платформа не была окончательно похоронена и в новой обстановке, в новых условиях, особенно при обострении ситуации, вполне могла быть реанимирована. К тому же, следует добавить, что стратегия постепенного и осторожного перехода к коллективизации, а также призывы правых, в первую очередь Бухарина, в большей мере учитывать интересы крестьянства в целом и особенно середняков (и отчасти кулаков) находили позитивный отклик в стране. Все эти факторы нельзя было сбросить с политических весов. И Сталин, несомненно, все это тщательно учитывал и взвешивал. Поэтому, даже после разгрома правого блока, он стремился держать партию и ее руководящие звенья — от высшего до низового — в состоянии полной боевой готовности.

Все сказанное выше, конечно, имело важное значение для сохранения и упрочения позиций Сталина. Однако главным, решающим фактором было другое. Самые широкие слои населения, в особенности рабочего класса и беднейшего крестьянства, искренне поддерживали политику, проводимую Сталиным. Вся страна, говоря пропагандистским языком того времени, была охвачена энтузиазмом. Она представляла собой огромную стройку. И результаты творческой созидательной работы миллионов и миллионов людей были воочию видны всем без всякой пропаганды. Тогда зарождались и набирали силу социалистическое соревнование, ударничество, обязательства о досрочном выполнении планов и т. д. Что это было реальностью, а не фикцией, всерьез доказывать не приходится. Даже музыка, сочиненная композитором Д. Шостаковичем к фильму «Встречный», может служить иллюстрацией справедливости такой оценки. Не случайно, что эта, полная жизни и энтузиазма музыка, стала несколько десятилетий спустя официальным гимном Организации Объединенных Наций.