Чтение онлайн

В литературе о Сталине вот уже на протяжении десятков лет живо обсуждается вопрос о том, была ли в действительности накануне и в период работ XVII съезда партии попытка осуществить его смещение с поста Генерального секретаря и заменить его на этой должности другой, более подходящей фигурой. Вопрос этот настолько сложный, противоречивый и запутанный, что на него трудно, если вообще возможно (по прошествии 70 с лишним лет), дать достоверный ответ. Достоверный не только в смысле соответствия его реальной действительности, но и в смысле подкрепления его надежными объективными фактами и доказательствами. Круг документальных источников здесь столь же противоречив, сколь и сомнителен в плане убедительности и достоверности. По большей части, мы сталкиваемся при рассмотрении данной проблемы с высказываниями и свидетельствами отдельных лиц, имевших то или иное касательство к вопросу, и принимать в качестве неоспоримых доказательств эти свидетельства нет оснований. Не только потому что свидетельства противоречат одно другому, но и как-то рискованно верить на слово. А ведь вынести исторический вердикт какому-либо событию — значит подкрепить его достаточной суммой неопровержимых фактов и доказательства.

Второй момент, заставляющий проявлять особую щепетильность и здоровый скептицизм, заключается в следующем. Версия о попытке смещения Сталина появилась в самый пик антисталинской кампании разоблачения культа личности. Тогда любое обвинение в адрес усопшего вождя находило самый благоприятный отклик и воспринималось на веру, без необходимой в таких случаях критической оценки. А некоторые свидетели — бывшие жертвы сталинских репрессий — в силу своего положения и жизненных испытаний, выпавших на их долю, априори не могли рассматриваться в качестве вполне объективных свидетелей. Их пристрастность, даже подсознательная, а не намеренная, не могла не сказаться на их воспоминаниях. На эту ахиллесову пяту подобного рода источников указал в своей книге о сталинских чистках американский автор Дж. А. Гетти. Он справедливо заметил: «Они могут сообщить нам, что и как чувствовали они сами, но не то, что чувствовал Сталин. Никто из них не был настолько близок к источникам власти (некоторые вообще не имели к этому отношения), чтобы знать споры и расхождения внутри руководства, не говоря уже о целях и методах Сталина» [689] . Поэтому, заключает американский автор, слухи и анекдоты часто превращаются в подлинные истории. И с данным заключением нельзя не согласиться.

Третий момент касается реальной возможности самого смещения Сталина в тех исторических условиях. Это — особый вопрос, и на нем я остановлюсь несколько позднее, после изложения существующих версий и соответствующей их мотивировки. Причем, заранее оговорюсь, что моя точка зрения также должна восприниматься не как заявка на бесспорную истину, а как одна из возможных интерпретаций событий давно минувших лет.

Итак, к чему сводится основная канва событий, породивших данный миф или еще не до конца установленный исторический факт? Попытаюсь в самых общих чертах изложить главные версии происходивших или могущих иметь место быть событий. В какой-то степени отправным пунктом здесь служит известное «Письмо старого большевика», о котором уже упоминалось ранее. В этом письме была изложена, так сказать, социально-политическая подоплека, делавшая возможным саму постановку вопроса о смещении генсека с его поста. В самых широких слоях партии только и разговоров было о том, что Сталин своей политикой завел страну в тупик: «поссорил партию с мужиком», — и что спасти положение теперь можно, только устранив Сталина. В этом духе якобы высказывались многие ив влиятельных членов ЦК; передавали, что даже в Политбюро уже готово противосталинское большинство. Вопрос о том, что именно нужно делать, какой программой нужно заменить программу сталинской генеральной линии, обсуждался везде, где только сходились партийные работники. «Именно в это время особенно выдвинулся Киров. Последний в Политбюро вообще играл заметную роль. Он был, что называется, «стопроцентным» сторонником генеральной линии и выдавался непреклонностью и энергией в ее проведении. Это заставляло Сталина весьма высоко его ценить. Но в его поведении всегда была некоторая доля самостоятельности, приводившая Сталина в раздражение. Мне передавали, что как-то, недовольный оппозицией Кирова по какому-то частному вопросу, Сталин в течение нескольких месяцев, под предлогом невозможности для Кирова отлучаться из Ленинграда, не вызывал его на заседания Политбюро. Но применить более решительные репрессии против него Сталин все же не решался, — слишком велики были круги недовольных, чтобы можно было с легким сердцем идти на увеличение их таким видным партийным работником, каким был Киров» [690] .

В преломлении через зеркало политики вопрос якобы сводился к дилемме: или проводить прежнюю жесткую линию, опираясь прежде всего на репрессии и даже террор, или же сделать попытку «примирения с советской общественностью», ослабив репрессивные методы и сделав упор на поиск согласия со всеми, кто готов к этому. Киров и ряд других видных партийных руководителей, мол, ратовали за проведение умеренной линии. Такова в самом общем виде картина политических перспектив, открывавшихся в то время перед страной.

В подтверждение существования даже в рядах членов Политбюро настроений в пользу умеренности автор письма ссылается на выступление М. Калинина в декабре 1932 года в Ленинграде, когда он после чтения одним из поэтов особенно кровожадных стихов, воспевавших ОГПУ, чуть ли не прервав чтеца-поэта посередине его торжественной декламации, встал и начал чуть ли не со слезами на глазах говорить о том, что террор иногда приходится делать, но его никогда не нужно славословить. Это наша трагедия, говорил он, что нам приходится идти на такие жестокие меры, и мы все ничего другого так не хотели бы, как иметь возможность от террора отказаться. Поэтому нужно не прославлять беспощадность Чека, а желать, чтобы скорее пришло время, когда «карающая рука» последней могла бы остановиться.

Речь эта тогда произвела большое впечатление, и о ней много говорили в литературных кругах не только Ленинграда, но и Москвы. Передают, что за нее Калинину потом «влетело».

Если это имело место, то неудивительно, что Калинину влетело [691] . Поскольку именно в эти дни Сталин послал краткое, но емкое приветствие в адрес ОГПУ в связи с его 15-летием: «Привет работникам и бойцам ОГПУ, честно и мужественно выполняющим свой долг перед рабочим классом и крестьянством Советского Союза!

Желаю им успеха в сложном деле искоренения врагов диктатуры пролетариата!

Да здравствует ОГПУ, обнажённый меч рабочего класса!

И. Сталин» [692] .

По Сталину, меч обнажают не для того, чтобы только запугивать врагов, но и беспощадно их карать. Так что данная метафора имела не столько литературный, сколько глубокий политический смысл — политика репрессий рассматривалась им как важнейший компонент общей политической линии, проводимой им.

Это по вопросу о гипотетическом выборе возможных вариантов дальнейшей политической линии. Теперь немного о Кирове как якобы фигуре, потенциально способной стать противовесом Сталину в осуществлении генерального курса партии. Как известно, Киров принадлежал к ближайшим соратникам и даже личным друзьям Генерального секретаря. Кирова Сталин ценил и всячески способствовал его политическому росту и возвышению. При возникновении неизбежных в то время коллизий Кирова с другими работниками, в том числе и в Ленинградской организации, он неизменно становился на сторону Кирова. Хотя надо сказать, что про себя, в уме, вел своеобразный кондуит его проступков, чтобы при необходимости «приструнить» Кирова, если тот вздумает «брыкаться». Так было и во время конфликта Кирова с рядом работников Ленинградского обкома партии, которые выдвинули против своего первого секретаря фактически обвинение в политической неблагонадежности.

Ответственные ленинградские работники Г.А. Десов, Н.П. Комаров и другие написали в конце 1929 года в ЦК записку, в которой доказывали, что Киров — не настоящий большевик, что он, работая до революции во Владикавказе в либеральной газете «Терек», в 1913 году, в дни празднования 300-летия дома Романовых, поместил в газете «патриотическую» статью.

С получением записки Сталин созвал в Москве в ЦК заседание, на которое были приглашены авторы записки и почти все члены бюро Ленинградского обкома партии. Заседание длилось два дня, велась стенограмма. Спустя некоторое время, когда участники заседания в Москве вернулись в Ленинград, был созван пленум обкома. На нем выступил второй секретарь М.С. Чудов. Он сообщил, что на заседании после двухдневного обсуждения заявления ленинградских товарищей выступил Сталин и внес предложение из двух пунктов: «Киров допускал ошибки при работе в газете «Терек», он их признает, но право сотрудничать в либеральной газете он имел. Товарищи, выступившие со своей запиской, неправильно подошли к оценке Кирова в его полезной работе по Ленинграду. ЦК считает целесообразным этих товарищей перевести на другую работу вне Ленинграда» [693] .

Сам вождь следующим образом охарактеризовал этот эпизод и его последствия. В письме Молотову он отмечал: «Пакостное дело (Десов — Комаров) против Кирова помогло в деле ускорения чистки ленинградской] организации от обюрократившихся элементов. Нет худа без добра! Ленинградский обком принял решение ЦК — по рассказу очевидцев — не без энтузиазма. Факт! Сыграли тут роль и бюрократизм Комарова, и авторитет ЦК, и то, что Киров, видимо, приобрел в Ленинграде за последний период большое уважение организации» [694] .

Впрочем, высокая оценка Кирова не помешала тому, что в эти годы на страницах «Правды» была опубликована статья, в которой руководство ленинградской организации обвинялось в зажиме критики. Что, по всей видимости, не могло произойти без молчаливой санкции Сталина. Это — лишнее свидетельство того, что и своих соратников он всегда старался держать на коротком поводке, чтобы они не могли, что называется, распоясаться. В этом была своя логика и свой внутренний смысл.

Словом, политическая физиономия Кирова и его, если уместно данное выражение, большевистский послужной список не были такими, как их пытаются представить сторонники той точки зрения, что именно накануне и во время XVII съезда партии он стал фигурой, которая могла бы сыграть роль политической альтернативы Сталину как Генеральному секретарю.