Политическая биография Сталина. В 3-х томах. Том 2
Шрифт:
Но Сталина мало тревожили возможные упреки со стороны левого спектра коммунистического движении в отходе от традиционного марксизма. Он строил новое государство и не желал, чтобы на его ногах висели гири прежних догм или даже откровенных марксистских иллюзий. Руководствуясь ими, двигаться вперед он не мог. Да, собственно говоря, никакой фундаментальной ревизии марксистско-ленинских установок о государстве в сталинских нововведениях не было. Там имелись лишь новые формулировки, прикрывавшие по существу классовый подход к определению природы советского общества. В то время такой подход все еще оставался альфой и омегой его политического мышления.
Сталину важно было продемонстрировать перед своим народом, да и перед всем миром, что социализм отнюдь не враждебен демократии, не является ее отрицанием, а тем более антиподом. И такой подход нельзя не признать не только прагматичным, но и здравым по существу. Именно поэтому новая конституция не только установила полное равноправие советских граждан независимо от их социального происхождения и классовой принадлежности, но и в соответствии с этим расширила круг основных прав и свобод советских людей. Историческим достижением явилось законодательное закрепление фундаментальных социально-политических прав и свобод: права на труд, на отдых, образование, на материальное обеспечение в старости, равные права женщины с мужчиной во всех областях хозяйственной, государственной, культурной и общественно-политической жизни, свободу совести, слова, печати, собраний и митингов, объединения трудящихся в различные общественные организации, неприкосновенность личности, жилища, тайну переписки.
Сталинская конституция закрепила принцип единства прав и обязанностей граждан. Гарантируя советским гражданам их права, конституция в то же время требовала строгого исполнения законов, соблюдения дисциплины труда и выполнения других обязанностей по укреплению советского общественного строя и защите социалистического отечества. Иными словами, в конституции находило свое воплощение классическое положение — «нет прав без обязанностей, нет обязанностей без прав».
Но чтобы люди не слишком расслаблялись и не изнемогали под бременем своего счастья, в конституции указывалось, что права и свободы предоставляются гражданам СССР в целях укрепления социалистического строя. Эта емкая и расплывчатая формула могла быть истолкована в пределах желаемого, т. е. ее содержание открывало возможности для проведения всякого рода акций против тех, кто, по мнению власть имущих, выступает против социалистического строя.
Короче говоря, весь дух и смысл новой сталинской конституции был двойственным и противоречивым. С одной стороны, она действительно закрепляла неведомые ранее нашему обществу и государству социально-экономические права и демократические свободы, что потенциально открывало перед советским обществом возможность действительно эффективного продвижения к утверждению подлинной демократии (разумеется, не в буржуазном, т. е. западном понимании ее), к расцвету всех творческих возможностей личности. С другой стороны, некоторые ее положения, прежде всего касающиеся прав и свобод человека, всего лишь декларировались и не обеспечивались в реальной жизни.
В связи с вопросом о конституции трудно обойти молчанием и выступление Сталина перед избирателями в 1937 году. Многие положения этого выступления уже, разумеется, утратили свою историческую актуальность, что вполне естественно. Но на одном сюжете из этой речи стоит акцентировать внимание читателя. Сталин поставил вопрос об ответственности депутатов перед своими избирателями, причем постановка этого вопроса, на мой взгляд, удивительным образом перекликается с практикой выборов, которую мы сейчас наблюдаем в нашей стране. Аналогия, как говорится, напрашивается сама собой. «Пока идут выборы, — говорил Сталина, — депутаты заигрывают с избирателями, лебезят перед ними, клянутся в верности, дают кучу всяких обещаний. Выходит, что зависимость депутатов от избирателей полная. Как только выборы состоялись и кандидаты превратились в депутатов, отношения меняются в корне. Вместо зависимости депутатов от избирателей получается полная их независимость. На протяжении 4-х или 5-ти лет, то есть вплоть до новых выборов, депутат чувствует себя совершенно свободным, независимым от народа, от своих избирателей. Он может перейти из одного лагеря в другой, он может свернуть с правильной дороги на неправильную, он может запутаться в некоторых махинациях не совсем потребного характера, он может кувыркаться, как ему угодно, — он независим.
Можно ли считать такие отношения нормальными? Ни в коем случае, товарищи. Это обстоятельство учла наша Конституция, и она провела закон, в силу которого избиратели имеют право досрочно отозвать своих депутатов, если они начинают финтить, если они свертывают с дороги, если они забывают о своей зависимости от народа, от избирателей» [762] .
Невольно напрашивается мысль, что вождь как-будто заглянул через многие десятилетия в нынешнюю российскую действительность. Комментарии здесь, пожалуй, излишни, и каждый более или менее объективный наблюдатель едва ли оспорит утверждение, что картина выборов в современной России удивительно напоминает нарисованную Сталиным в 1937 году.
762
И.В. Сталин. Соч. Т. 14. Речь на предвыборном собрании избирателей. (Электронный вариант).
Возвращаясь к конституции, следует подчеркнуть следующее. У меня нет намерения как-то принизить действительно большое историческое значение самого факта принятия новой конституции. Особенно, если учитывать реалии того сурового времени. Но и закрывать глаза на то, что нормы и положения конституции на деле зачастую являлись сплошной фикций — этого не замечать может только тот, кто вообще ничего не хочет видеть. А данное качество — хуже политической слепоты. В связи с оценкой сталинской конституции (а она с самого начала ее подготовки, и особенно после принятия в декабре 1936 года, называлась не иначе, как сталинской — и в этом был свой резон) невольно приходит на память один пассаж из бессмертного творения Щедрина. О ситуации, чем-то напоминающей ту, о которой идет речь, он писал:
«Конечно, невозможно отрицать, что попытки конституционного свойства существовали; но, как кажется, эти попытки ограничивались тем, что квартальные настолько усовершенствовали свои манеры, что не всякого прохожего хватали за воротник Это единственная конституция, которая предполагалась возможною при тогдашнем младенческом состоянии общества. Прежде всего необходимо было приучить народ к учтивому обращению и потом уже, смягчив его нравы, давать ему настоящие якобы права. С точки зрения теоретической такой взгляд, конечно, совершенно верен. Но, с другой стороны, не меньшего вероятия заслуживает и то соображение, что как ни привлекательна теория учтивого обращения, но, взятая изолированно, она нимало не гарантирует людей от внезапного вторжения теории обращения неучтивого (как это и доказано впоследствии появлением на арене истории такой личности, как майор Угрюм-Бурчеев), и, следовательно, если мы действительно желаем утвердить учтивое обращение на прочном основании, то все-таки прежде всего должны снабдить людей настоящими якобы правами. А это в свою очередь доказывает, как шатки теории вообще и как мудро поступают те военачальники, которые относятся к ним с недоверчивостью» [763] .
763
М.Е. Салтыков-Щедрин. История одного города. С. 128.
Но отбросим в сторону всю горькую иронию сравнений и сопоставлений и взглянем в глаза фактам. А они более чем внушительны. Промышленное производство в СССР увеличилось в 1937 году по сравнению с 1913 годом почти в 6 раз, в США — лишь в 1,9 раза, а в Англии — в 1,2 раза. Ко времени принятия сталинской конституции Советская Россия выдвинулась на второе место в мире по объему промышленного производства. Царская же Россия занимала лишь пятое место. Увеличилась при этом и доля страны в мировом промышленном производстве: если в 1917 году Россия производила менее 3 процентов мировой промышленной продукции, то в 1937 году удельный вес СССР в мировом производстве приблизился к 10 процентам [764] . Можно было бы приводить массу цифр и фактов, свидетельствовавших о реальных, причем фундаментальных по своему значению, достижениях Советского Союза за две пятилетки. Однако не в одних фактах и цифрах дело. Даже беглый обзор деятельности Сталина в рассматриваемый период убедительно говорит о том, что, по всей видимости, он мог испытывать удовлетворение. Но в политике удовлетворение усыпляет и расхолаживает. Даже в какой-то степени обезоруживает. А вождь относился не к этой категории политиков. Всякий взятый рубеж он рассматривал как трамплин для нового прыжка. Тем более что время подгоняло, и стоять на месте, восторгаясь достижениями, было бы равносильно преступлению.
764
СССР и зарубежные страны после победы Великой Октябрьской социалистической революции. Статистический сборник. М. 1970. С. 23.
А на политическом горизонте между тем собирались тучи, грозившие обрушить на страну не просто ураган, а «настоящий русский тайфун». Приближалась новая фаза в сталинской политике, та фаза, которой в русском языке, наверное, трудно найти адекватное определение — великая чистка, большой террор, просто нарицательно — «1937 год»… Но какое бы, даже самое емкое, определение мы не использовали, оно едва ли способно отразить весь трагизм, всю глубину и огромные масштабы потрясений, обрушившихся на страну. Эти страницы, а они являются и наиболее мрачными страницами и в политической биографии Сталина, кровью и страданиями написаны на скрижалях советской истории того периода.
Как уже не раз подчеркивалось, разительная противоречивость многих сторон политической стратегии Сталина и вообще его деятельности, является фактом абсолютно бесспорным, не вызывающим каких-либо серьезных разночтений в трудах историков отнюдь неодинаковой ориентации. Споры и противостояния позиций начинаются тогда, когда встает вопрос об оценке и соотношении позитивных и негативных моментов во всей сталинской политике. Независимо от того, к какому периоду она относится. Здесь уже сказывается не столько противоборство различных методологий и подходов к оценке, а скорее чисто политические и идеологические мотивы. В своем подходе к этим чрезвычайно сложным и не поддающимся однозначной оценке проблемам я, насколько это было в моих силах, пытался соблюсти необходимую долю объективности. О беспристрастности говорить не приходится, поскольку любой, даже самый объективный исследователь, не может прыгнуть выше своей головы — то есть, продемонстрировать полную беспристрастность. Мы не можем быть выше предела, предопределенного природой, а человек, тем более историк, в любом случае не может полностью избежать положения, которое можно назвать, фигурально выражаясь, положением невольника собственных мыслей и чувств.