Чтение онлайн

Все это создает обстановку для того, чтобы умножать резервы врагов — и для правых, и для троцкистов, и для зиновьевцев, и для кого угодно. Вот с этой бездушной политикой, товарищи, надо покончить» [925] .

Однако слова Сталина остались всего лишь словами. Они являлись скорее формой маскировки и способом успокоения и не повлекли за собой каких-то изменений в общем курсе. В еще большей степени они являлись попыткой выглядеть радетелем справедливости и поборником умеренной линии в проведении чистки. И здесь нельзя не признать зерно истины в оценке Р. Такера, что «Сталин возложил собственную ответственность за чистку последних лет на «некоторых товарищей», которые на самом деле во время кампании по проверке и обмену партийных документов в 1935–1936 гг. выполняли его указания» [926] .

Сталин на этом пленуме продемонстрировал мастерство политической эквилибристики. С одной стороны — и это являлось главным — он провозгласил курс на расширение и углубление процесса репрессий и чисток. С другой стороны, в своем заключительном слове призывал проявлять внимательность и человечность по отношению к членам партии, положить конец бездушию и бюрократическому подходу при рассмотрении дел коммунистов. По его арифметическим прикидкам, врагов в партии было не так уж и много, но одновременно он указывал, что они проникли повсюду. Если брать его отдельные высказывания, то можно было бы рассчитывать на то, что вакханалии «охоты на ведьм» будет положен конец. Но это были бы наивные расчеты — они решительно и безоговорочно опровергались стратегической линией на ужесточение репрессий. И вал репрессий нарастал с каждым днем. Масштабы репрессий вплотную приближались к своему апогею.

«Великая чистка», как уже отмечалось ранее, и по прошествии семи десятилетий вызывает множество вопросов, ответы на которые или слишком прямолинейны и однозначны, или же слишком эмоциональны, а чаще тенденциозны, — и потому не способны убедительно объяснить стратегические цели и глубинные, а не лежащие на поверхности, замыслы ее организатора. Пользуясь образными словами Шекспира, можно сказать, что многие исследователи определяют тот период как «конец времен и прекращенье дней». Но смею заметить, что такое представление отнюдь не было свойственно современникам той эпохи. Это наш ретроспективный взгляд искажает истинные параметры и черты тех лет. Тогда же они воспринимались совсем иначе. Я приведу дневниковую запись дальней родственницы Сталина М. Сванидзе, которая в связи с процессом над Пятаковым, Радеком и другими писала: «…Крупное событие — был процесс троцкистов — душа пылает гневом и ненавистью, их казнь не удовлетворяет меня. Хотелось бы их пытать, колесовать, сжигать за все мерзости, содеянные ими. Торговцы родиной, присосавшийся к партии сброд. И сколько их. Ах, они готовили жуткий конец нашему строю, они хотели уничтожить все завоевания революции, они хотели умертвить наших мужей и сыновей» [927] .

Конечно, подобные мысли и чувства обуревали отнюдь не многих. Однако на собраниях и митингах, специально призванных продемонстрировать «всенародную поддержку» вынесенным приговорам, доминировали высказывания, близкие к приведенному выше. Подавляющее большинство населения видело в то время в Сталине гаранта дальнейшего улучшения жизни, гаранта устойчивости и стабильности развития страны по пути социалистического строительства. Даже критически настроенные по отношению к Сталину западные авторы подчеркивают этот момент. Так, А. Улам пишет: «Он был утесом, основой, на которой строилось здание всей системы. И кажется нелепым, но это именно так, что любой успешный заговор против Сталина в 1937 или 1938 годах был бы воспринят большинством советских граждан как дополнительное доказательство широко распространенной измены…» [928]

Говоря обобщенно, морально-психологический климат в СССР был таков, что широкомасштабные репрессии вовсе не воспринимались как нечто экстраординарное. В целом в стране и в партии создавалась атмосфера всеобщей подозрительности и доносительства, складывалась такая обстановка, в которой дальнейшее развертывание репрессий воспринималась не просто как естественное, но даже закономерное и неотвратимое развитие политической ситуации. Разочаровавшись в советском строе, А. Жид дал следующую характеристику морально-психологического состояния, господствовавшего в стране: «Результат — тотальная подозрительность. Невинный детский лепет может вас погубить, в присутствии детей становятся опасными разговоры. Каждый следит за другими, за собой и подвергается слежке. Никакой непринужденности, свободного разговора — разве что в постели с собственной женой, если вы в ней уверены… Лучший способ уберечься от доноса — донести самому. Впрочем, люди, ставшие свидетелями крамольных разговоров и не донесшие, подвергаются высылке и тюремному заключению. Доносительство возведено в ранг гражданской добродетели» [929] .

Возможно, А. Жид кое в чем и сгустил краски, но характерные черты того периода он отразил в целом верно. Жена одного из видных деятелей компартии Германии М. Бубер-Нейман, находившаяся тогда в Москве, писала впоследствии: «В то время отчаявшиеся люди отводили душу в характерной шутке: «Встретились на улице два человека. Один у другого шепотом спрашивает: «Ты уже слышал, они взяли Теруэль»? — «Теруэль? Они взяли и его жену тоже?» — «Нет, Теруэль — это ведь испанский город!» — «Что, они арестовывают уже целые города?!» [930] .

У некоторых читателей может возникнуть недоуменный вопрос: зачем я акцентирую внимание на такого рода свидетельствах? Не с целью ли опорочивания Сталина и его политики? Отнюдь нет! Просто интересы истины требуют, чтобы историческая картина тех лет была освещена под разными углами зрения. Тем более что факт беспрецедентных репрессий не оспаривается даже многими самыми ярыми поклонниками Сталина. Принципиально важно понять причины этих репрессий, мотивы, которыми руководствовался вождь в их осуществлении.

Совершенно очевидно, что широкомасштабные репрессии он рассматривал не через призму моральных или иных подобного рода критериев, а с точки зрения тонкого политического расчета. Невольно приходит на ум высказывание Робеспьера: «Первым правилом политики должно быть управление народом — при помощи разума и врагами народа — при помощи террора» [931] . Полагаю, что Сталин, если и руководствовался идеей подобного рода, то интерпретировал ее в гораздо более широком контексте. «Великая чистка» преследовала более глубокие и далеко идущие цели: она была призвана не только устранить реальных и потенциальных врагов народа (кстати, это понятие в его тогдашнем понимании уходило своими корнями в историю Великой французской революции), но и внушить страх и трепет всем тем, кто мог бы при благоприятном стечении обстоятельств восстать против Сталина и его политического курса. Запугивание и нагнетание обстановки осажденной врагами крепости выступало в качестве органической составной части политики репрессий.

В этой связи уместно сослаться на мнение такого непримиримого и явно тенденциозного биографа Сталина, как Р. Конквест. (В конце концов то, что он в целом с предвзятых позиций оценивает как Сталина, так и его политику, отнюдь не означает, что он во всем абсолютно неправ. У него встречаются и оценки, заслуживающие внимания). Так вот, он писал: «Если рассматривать сталинский террор со статистическими данными в руках, как массовое явление, а не с точки зрения отдельных личностей, то он предстает в более рациональном виде. Отсутствие направленности на какие-либо определенные категории жертв — как могло бы быть у какого-нибудь Троцкого, — указывает на осмотрительную извилистость террора и не дает критикам выявить сколько-нибудь ясно его цели. Сталин, возможно, считал, что террористический эффект получается тогда, когда арестовывается и расстреливается определенная часть данной общественной группы. Тогда остальные приводятся к повиновению и подчиняются без жалоб. И с этой точки зрения не так уж важно, кто избран в качестве жертв — особенно если все или почти все ни в чем не виноваты» [932] .

Р. Конквест, конечно, прав, подчеркивая «извилистость» террора, но он, на мой взгляд, ошибается, когда утверждает, что репрессии носили чуть ли не беспорядочный характер и не направлялись против определенной части данной общественной группы. Напротив, «великая чистка» была глубоко продуманной и хорошо рассчитанной по времени и этапам системой мероприятий. В конечном счете цель ее была вполне определенна — уничтожить всякую реальную и потенциальную оппозицию политике Сталина. А угрозы своему курсу вождь видел с разных сторон. К тому же — и это необходимо подчеркнуть особо — Сталин, очевидно, не без оснований полагал, что заговоры с целью его физического устранения являются вполне реальной опасностью, а не какой-то чисто гипотетической возможностью.

В контексте сказанного вполне объяснимо, что свои взоры он обратил на те силы, которые были в состоянии реально осуществить цели вероятного заговора. Такими силами выступали армия и сами органы государственной безопасности. И он решил провести генеральную чистку в армии и в этих органах. Сейчас, по прошествии семи десятилетий, трудно, если вообще возможно, с полной исторической достоверностью доказать или опровергнуть идею о военном заговоре против Сталина и его режима. Да, это несколько выходит за рамки моей работы, поскольку требует самостоятельного исследования. По данной проблематике как в нашей стране, так и за рубежом, имеется обширная литература как мемуарного, так и исследовательского плана. В своем изложении я буду опираться на эти материалы, приводить различные версии и точки зрения, сопоставлять их друг с другом, с тем чтобы сделать свои собственные выводы. Эти выводы, разумеется, также носят характер исторической версии и никак не претендуют на то, чтобы считаться бесспорными и убедительными. Однако в рамках общей политической биографии Сталина они совершенно необходимы, поскольку без них невозможно дать адекватную оценку многим страницам жизни вождя.