Чтение онлайн

Было бы, однако, неверно с исторической точки зрения все сводить к так называемому делу Тухачевского и его соратников (если вообще допустимо считать всех осужденных вместе с ним его соратниками, поскольку ряд из них можно было бы с достаточным основанием считать и его соперниками). Репрессии затронули неизмеримо более широкий круг военных кадров. Об их массовом характере свидетельствует тот факт, что репрессии осуществлялись, так сказать, на основе целых списков, а не просто индивидуально. Так, в июле 1938 года Ежов направил Сталину список из 139 видных партийных, советских и военных работников, подлежащих суду Военной коллегии Верховного суда СССР. В их числе были Агранов (бывший заместитель Ягоды и Ежова), которого считали человеком, пользовавшимся доверим Сталина. Сюда входили также Алкснис (замнаркома обороны по ВВС), Берзин (бывший начальник разведуправления РККА), Бубнов, Варейкис, Затонский (на XVII съезде был председателем счетной комиссии, докладывавшем о результатах голосования по выборам в состав руководящих органон партии). Канделаки — тот самый, который вел первоначально переговоры с немцами об укреплении отношений между двумя странами и которого считали личным доверенным лицом Сталина на этих переговорах. В списке были некоторые видные работники НКВД (Дерибас, Леплевский и другие). Сюда же был включен и Миф — представитель Коминтерна при ЦК компартии Китая. Пятницкий — видный деятель Коминтерна. Ряд видных военных — Дыбенко, Дубовой, Кутяков, Седякин, Уншлихт (бывший одно время заместителем председателя ОГПУ, а затем занимавшим крупные посты в РККА). Сюда же входили видные партийные и советские работники Чубарь и Межлаук — первый был членом ПБ и заместителем председателя СНК, второй заместителем председателя Совнаркома СССР. В списке фигурировал и Рудзутак — бывший член ПБ и, как помнит читатель, лицо, которое фигурировало в 1924 году как кандидатура на пост Генерального секретаря ЦК вместо Сталина. Словом, список был обширным и включал в себя, можно сказать, представителей всех наиболее влиятельных прослоек партийного и государственного руководства. На первом листе списка имеется резолюция: «За расстрел всех 138 человек И. Ст., В. Молотов». Рукой Сталина из списка пока был вычеркнут Егоров — первый заместитель наркома обороны и старый соратник Сталина еще по Царицынскому фронту [964] . Через короткое время сталинская немезида настигла и Егорова, приговоренного к расстрелу.

Можно было бы и далее приводить факты, раскрывающие масштабы репрессий в армии, — и не только в армии — и прямую вину вождя, в частности, в том, что он лично отдавал распоряжения о применении методов физического воздействия по отношению к арестованным. Так, 13 сентября 1937 г. он дал указание «избить Уншлихта за то, что он не выдал агентов Польши по областям (Оренбург, Новосибирск и т. п.)» [965] . Однако нельзя сводить дело к отдельным фактам и цифрам. Необходимо подвести, так сказать, общий баланс репрессий в отношении армейских кругов. Здесь обобщенные данные весьма внушительны.

Российский автор О. Сувениров специальное исследование посвятил трагедии РККА в 1937–1938 годах. Он сообщает, что в эти годы было репрессировано 3 маршала Советского Союза, 5 командармов 1 ранга, 1 армейский комиссар 1 ранга, 10 командармов 2 ранга, 5 флагманов флота 1-го и 2-го ранга, 14 армейских комиссаров 2 ранга, 63 комкора и по неполным данным — 30 корпусных комиссаров, 151 комдив, 13 флагманов 1-го и 2-го ранга, 86 дивизионных комиссаров, 20 дивизионных интендантов, 12 диввоенюристов, 243 комбрига, 143 бригадных комиссара, 28 бригинженеров, 19 бригинтендантов, 20 бригвоенюристов, 19 капитанов 1 ранга. Серьезно пострадало и полковое звено: по далеко неполным данным, было арестовано 318 полковников, 163 полковых комиссара (только по март 1938 г.), 23 военинженера 1 ранга, 28 интендантов 1 ранга [966] .

Цифры эти не нуждаются в комментариях: они говорят сами за себя.

Подчеркивая масштабность репрессий в отношении армейских кадров в эти годы, нельзя, как это сознательно и целенаправленно делают историки и публицисты так называемого демократического покроя и многие западные специалисты, произвольно преувеличивать количество жертв репрессий до невероятных и далеких от действительности размеров. Ведь даже истинные, а не сфальсифицированные цифры, служат неопровержимым доказательством вины Сталина. Так что не нужно прибегать еще и к фальсификациям всякого рода, чтобы еще больше усугубить эту его вину. Историческая картина прошлого не может строиться на базе фальсификаций любого толка. И это относится не только к рассматриваемому отрезку времени, но и вообще ко всему советскому периоду истории нашей страны.

Я не стану в деталях рассматривать проблему числа жертв сталинских репрессий в армии. Думаю, что в данном вопросе достаточно будет сослаться на фактические данные, внушающие доверие. Имеются в виду цифры, которые приводит в своей книге упомянутый выше О. Сувениров. Причем обязательно надо подчеркнуть одно обстоятельство — он ничуть не склонен преуменьшать вину Сталина, поскольку относится к нему резко отрицательно. И тем не менее, он решительно выступает против всякого рода искажений исторических фактов. Причем искажения эти имеют только одну направленность — они чуть ли не на целый порядок преувеличивают число жертв в армии. Позволю себе процитировать соответствующий пассаж из его работы.

О. Сувениров опровергает (мягко выражаясь) и домыслы таких западных авторов, как Р. Конквест, которые утверждают, что было уничтожено или попало в тюрьму около половины командного состава РККА. Свои выводы О. Сувениров подтверждает строго документальными архивными данными. Согласно сведениям, представленным в ЦК партии тогдашним начальником Управления кадров наркомата обороны Е.А Щаденко, с 1 марта 1937 г. по 1 марта 1938 г. из общего количества уволенных из РККА по политическим мотивам (17 413 человек) арестовано и осуждено 5329 человек О. Сувениров считает, что наиболее важным для исследуемой проблемы надо признать данные, представленные Щаденко в ЦК ВКП(б), из которых явствует, что в РККА (без ВВС) в 1937 г. было арестовано по политическим мотивам 4474 лица начсостава, в 1938 г. — 5032, а в 1939 г. — 73. Всего за 1937–1939 гг. 9579 человек Таким образом, общее количество военнослужащих РККА, арестованных по политическим мотивам в 1937–1939 гг. складывается из 9579 лиц комначполитсостава РККА (за 1937 г. вместе с ВМФ), примерно 1590 военнослужащих ВВС, а также из неизвестного нам числа арестованных органами НКВД красноармейцев, краснофлотцев и лиц младшего начсостава РККА, лиц комначполитсостава ВМФ за 1938–1939 гг. и, наконец, из командиров и политработников, уволенных из армии в 1937–1939 гг. (или ранее) по политическим мотивам и уже «на гражданке» арестованных органами НКВД [968] .

Некоторые специалисты придерживаются мнения, что радикального ослабления армии репрессии 1937 года не нанесли в силу их незначительности. Реально в 1937–1939 гг. было репрессировано 17981 человек командно-начальствующего состава Красной Армии (арестовано — 8122, уволено по политическим мотивам — 9859), что составляет чуть более 4% от списочного состава командиров и начальников Красной Армии на 15 июня 1941 г. (439143 чел.) [969] . Однако преобладающим мнением является диаметрально противоположное, согласно которому массовые репрессии обезглавили армию и флот, пагубно сказались на развитии военной мысли. Репрессии ударили прежде всего по кадрам высшего командного и политического состава, центрального аппарата наркоматов обороны и ВМФ. На смену им пришли молодые, неопытные командиры. В командование полками подчас вступали ротные командиры. В Красной Армии получило большое распространение так называемое «вридство» — временное исполнение должности, принесшее военному делу немало бед. На подготовку равноценной замены выбывшим кадрам высшего и старшего звена комсостава требовалось, как показывал опыт того периода, не менее 5–7 лет. Но военно-политическая обстановка в Европе в 1939–1940 гг. менялась очень быстро. Времени на подготовку высококвалифицированных кадров уже почти не оставалось [970] .

Мне представляется, что ближе всего к исторической правде «золотая середина» между этими двумя диаметрально противоположными точками зрения. И не потому что «золотая середина» всегда лучше крайностей, а в силу того, что она как бы нейтрализует обе крайности и позволяет подойти к оценке с более сбалансированных позиций. Наивно было бы полагать, что устранение из армии (в том числе и путем физического уничтожения) такого относительно большого числа лиц командного состава (как высшего, так и среднего звена) не могло не нанести существенного урона общей боеготовности вооруженных сил страны. Однако не менее наивно было бы полагать, что Сталин, проводя линию на чистку армии, бездумно игнорировал такую потенциальную опасность. Смешно считать, что он был бессознательной жертвой своего недоверия к армейским кадрам высшего звена. Он, разумеется, знал им цену. Реальную цену. Ореол героев Гражданской войны и раздутая пропагандой репутация крупных и блестящих военачальников, которыми пользовались жертвы его репрессий, едва ли вводили его в заблуждение. Поэтому он считал, что устранение значительного числа высших командных кадров не приведет к ослаблению оборонной мощи Советского Союза. Более того, из логики его поведения вытекает, что он полагал необходимым влить свежую кровь в высшую армейскую среду, над которой слишком уж сильно довлели каноны и догматы Гражданской войны.

И здесь, мне думается, Сталин во многом был прав. Как впоследствии показал начальный период Великой Отечественной войны, заслуженные военачальники времен Гражданской войны (такие, как Ворошилов, Буденный и ряд других) оказались несостоятельными с точки зрения критериев, предъявляемых современной войной. Иными словами, чистка в армии, помимо своих очевидных отрицательных сторон, имела и другую сторону — она открыла путь для продвижения новых молодых кадров, что безусловно сыграло положительную роль в плане подготовки страны к войне. Конечно, времени на подготовку новых кадров было отпущено не много, но 3–4 года все-таки были в распоряжении страны и они не были потеряны даром.

Подводя общий итог рассмотрению проблемы репрессий в отношении военных кадров, можно констатировать следующее. Во-первых, репрессии безусловно нанесли немалый ущерб военному строительству Советского Союза и отрицательно сказались на общей боеготовности нашей армии и флота. Историческую ответственность за это несет прежде всего и главным образом сам Сталин. И любые аргументы, призванные каким-либо образом оправдать его действия, нельзя признать состоятельными, какими бы убедительными они не казались тем, кто их выдвигает. Во-вторых, Сталин, будучи реалистическим политиком и даже кое в чем явным прагматиком, не мог проводить линию на подрыв оборонной мощи страны. Его репрессии в отношении военных кадров были, можно сказать, дозированными. А вождь, как считали его главные политические противники, был великим дозировщиком. Поэтому, в-третьих, не следует непомерно преувеличивать реальные масштабы репрессий и число жертв этих репрессий. В-четвертых, если обвинение военных деятелей в заговоре против сталинского режима имело под собой реальную подоплеку, то проведение репрессий против них находит какое-то историческое оправдание. И дело здесь не в том, что такая логика, мол, оправдывает режим личной власти вождя и что его устранение было бы благом для страны. Дело в том, что военный заговор ставил под угрозу само существование нашего государства, а не только и не столько сталинского режима как такового. Москва не стала Мадридом, куда четырьмя колоннами вошли войска генерала Франко, а пятая колонна действовала в самом Мадриде. В-пятых, вопрос о военном заговоре против Сталина, как мне представляется, до сих пор остается открытым. Аргументы как в пользу, так и против такой версии, нельзя отбрасывать с порога, ибо не в силу поговорки — нет дыма без огня — а в силу явной противоречивости и двойственности многих фактов (или же отсутствия таковых) реальная картина остается до сих пор непроясненной. Аргументы, приводимые теми, кто решительно и категорически отвергает версию заговора, нередко страдают схематизмом и не во всем убедительны. В этом контексте несомненный интерес представляет книга Н. Черушева, в которой приводится чуть ли не вся совокупность доводов против существования такого заговора [971] .