Чтение онлайн

Он говорил: «А как вы думаете, можно историю исправлять? История должна быть правдивой, ее нужно писать такой, какой она есть, ничего не прибавляя. У нас теперь завелось так, что с точки зрения настоящего критикуют то, что было лет 500 тому назад. Как же это может быть хронологически?

Религия имела положительное значение во времена Владимира Святого, тогда было язычество, а христианство было шагом вперед. Теперь наши мудрецы с точки зрения новой обстановки, в ХХ-м столетии говорят, что Владимир подлец и язычники подлецы, а религия подлая, т. е. не хотят диалектически оценить события, что все имеет свое время и свое место.

То же самое и здесь, нашу историю нельзя ни улучшить, ни ухудшить, вообще как ничего нельзя прибавлять, ее надо изложить так, как она шла, ничего не прибавляя» [1032] .

Чтобы по достоинству оценить значимость такой постановки вопроса, надо принять во внимание прежде всего характер той эпохи. Мысль вождя, сама по себе довольно тривиальная, обретала в обстановке конца 30-х годов особую актуальность и далеко идущее значение. Не случайно эта мысль нашла отражение и в постановлении ЦК ВКП(б), принятом в связи с выходом Краткого курса. В нем отмечалось, что в исторической науке до последнего времени антимарксистские извращения и вульгаризаторство были связаны с так называемой «школой» Покровского, которая толковала исторические факты извращенно, вопреки историческому материализму освещала их с точки зрения сегодняшнего дня, а не с точки зрения тех условий, в обстановке которых протекали исторические события, и, тем самым, искажала действительную историю.

Антиисторическая фальсификация действительной истории, антиисторические попытки приукрасить историю, вместо правдивого ее изложения, приводили, например, к тому, что в нашей пропаганде история партии изображалась иногда, как сплошной путь побед, без каких бы то ни было временных поражений и отступлений, что явно противоречит исторической правде и, тем самым, мешает правильному воспитанию кадров [1033] .

Сталин с полным основанием полагал, что внесение строгой и целостной системы в идеологическую подготовку кадров является одной из важнейших предпосылок для дальнейшей практической реализации его курса как в области внутренней, так и внешней политики. Выработка единой идеологии и соответствующая система подготовки кадров рассматривалась им как средство повышения политической бдительности партийных и непартийных большевиков, как средство поднятия дела пропаганды марксизма-ленинизма на надлежащую теоретическую высоту.

На этом же совещании Сталин особо подчеркнул важность теоретической работы партии, важность овладения теорией марксизма-ленинизма членами партии, и в особенности представителями интеллигенции. Он отмечал: «…Кратким курсом ЦК хотел показать нашим кадрам, что сила и значение теории велико и неоценимо, что без нее, без теории, партия вынуждена была бы бродить в потемках эмпиризма от случая к случаю: сегодня тебя ткнут носом в этот угол, туда прешь, завтра тебя ткнут в другой угол, туда прешь как слепой щенок, завтра сзади тебя потянут, назад прешь, вот тебе и руководитель! Какой же ты, руководитель? Чтобы руководить, надо знать обстановку, надо предвидеть, а чтобы уметь предвидеть, надо овладеть теорией, т. е. знать законы экономического и политического развития общества. Вот это и есть теория» [1034] .

Акцент на повышение уровня теоретической подготовки кадров, естественно, подразумевал, что эти кадры должны были воспитываться на сталинской интерпретации как истории партии в целом, так и важнейших этапов ее развития. Без закрепления в сфере идеологии победа Сталина над своими соперниками и политическими противниками была бы, разумеется, не полной. Чтобы увенчать эту победу и закрепить ее в сознании самых широких масс населения, Сталину как раз и необходимо было осуществить своего рода идеологическое перевооружение партии. Всю эту широкомасштабную кампанию, как я полагаю, нельзя сводить к какому-то личному тщеславию вождя, хотя элементы этого, как говорится, и имели место быть. Главное для него заключалось в той политической роли, которую играло и должно было играть в дальнейшем это идеологическое перевооружение для реализации общего стратегического курса.

Конечно, об этих подспудных мотивах нигде не говорилось ни слова. Наоборот, всячески подчеркивалось, что новая интерпретация истории партии в противоположность некоторым старым учебникам, излагавшим историю ВКП(б) прежде всего вокруг исторических лиц и имевшим в виду воспитание кадров на лицах и их биографиях, освещает и трактует историю партии на базе развертывания основных идей марксизма-ленинизма и имеет в виду воспитание партийных кадров, в первую очередь, на идеях марксизма-ленинизма.

Сталин, создавая Краткий курс, исходил из задачи преподать учение марксизма-ленинизма на основе исторических фактов. Он имел в виду, что такое изложение марксистско-ленинской теории наиболее полно отвечает интересам дела, так как на исторических фактах лучше, естественнее и понятнее демонстрировать основные идеи марксизма-ленинизма, поскольку сама история партии есть марксизм-ленинизм в действии, ибо правильность и жизненность марксистско-ленинской теории проверены практикой, на опыте классовой борьбы пролетариата, и сама марксистско-ленинская теория развивалась и обогащалась в теснейшей связи с практикой, на основе обобщения практического опыта революционной борьбы пролетариата. Эти идеи вождя нашли закрепление и в упомянутом выше постановлении ЦК партии [1035] .

Обращает на себя внимание одна любопытная деталь (если ее можно назвать так). На совещании пропагандистов Сталин счел необходимым подвергнуть критике ряд положений, высказанных Ф. Энгельсом. В частности, он поставил под сомнение активное участие последнего в написании Манифеста коммунистической партии. Сталин заявил: «Возьмите Манифест коммунистической партии, это одно из лучших, если не самое лучшее произведение Маркса и Энгельса. Тут, по-моему, Энгельс подписался, но это Маркс писал, потому что мы знаем, как понимал Энгельс Манифест коммунистической партии, мы знаем его принципы» [1036] . Вообще Энгельс не в первый раз оказался объектом критики со стороны Сталина — об этом уже шла речь в одной из предыдущих глав. Обращая внимание на данный факт, хочу оттенить одну черту Сталина — он не демонстрировал слепого пиетета перед авторитетами. Даже перед такими, каким был в ту пору для советских коммунистов Ф. Энгельс. И это говорит как раз в пользу Сталина, ибо если бы он безоговорочно, по-буквоедски следовал всем предписаниям, содержащимся в трудах классиков марксизма-ленинизма, то неизвестно, какие практические результаты проистекали из подобного подхода. Страна шла не по проторенному пути и главным ориентиром для нее должны были быть не те или иные теоретические построения (высказанные, кстати, чуть ли не столетие назад), а реалии самой жизни. Такую точку зрения едва ли можно поставить под сомнение.

Вообще попутно следует заметить, что выступление вождя на совещании пропагандистов в октябре 1938 года можно с полным на то основанием назвать одним из самых откровенных его выступлений. Достаточно привести хотя бы такой пример. Говоря о позиции советских коммунистов по вопросам войны и мира, Сталин счел правомерным и необходимым подчеркнуть, что неправильно говорить о том, будто большевики не видят разницу между различными войнами, «и вовсе не исключено, что при известных условиях они сами начнут выступать». И далее: «Надо было все тонкости, все нюансы, установки большевиков по вопросу о войне разъяснить, что большевики не просто пацифисты, которые вздыхают о мире и потом начинают браться за оружие только в том случае, если на них напали. Неверно это. Бывают случаи, когда большевики сами будут нападать, если война справедливая, если обстановка подходящая, если условия благоприятствуют, сами начнут нападать. Они вовсе не против наступления, не против всякой войны. То, что мы сейчас кричим об обороне — это, вуаль, вуаль. Все государства маскируются: «с волками живешь, по-волчьи приходится выть». (Смех). Глупо было бы всё своё нутро выворачивать и на стол выложить. Сказали бы, что дураки» [1037] .

Конечно, кое-кто может на основании данного высказывания Сталина утверждать, что он был сторонником концепции превентивной войны и что разговоры об оборонительной стратегии Советского Союза перед второй мировой войной — это всего-навсего сказки (вуаль, по словам Сталина). Кроме голого, с оттенком цинизма, реализма, в высказывании вождя трудно найти каких-либо заведомо агрессивных намерений. Тем более что о таких вопросах следует судить не на основе словесных заявлений, а на базе реальных исторических фактов. Ведь ни для кого не было секретом, что коммунисты никогда не скрывали своих принципиальных взглядов по проблеме справедливых и несправедливых войн. Так что в данном случае нельзя усмотреть какой-то радикальной перемены принципиальной позиции.

В качестве некоторого итога рассмотрения проблемы идеологического перевооружения партии нельзя обойти молчанием один довольно важный аспект. Речь идет о том, являлось ли это идеологическое перевооружение ревизией ленинизма и отказом от ленинских принципов и традиций. На эту сторону вопроса особый акцент делали критики Сталина в хрущевские и перестроечные времена. Так, например, историк Н. Маслов писал: «И если для Ленина история (и в том числе история партии) была инструментом познания действительности, научной основой политики пролетарской партии, средством научного прогнозирования будущего, то в системе сталинской идеологии она была превращена в орудие сокрытия правды, извращения реальной картины мира и средство опутывания сознания народа сетью обмана и догматизма» [1038] .