Чтение онлайн

Сложность и противоречивость Сталина как политика мирового масштаба складывается из многих элементов. И одним из них выступает сочетание в нем революционера-ниспровергателя и государственника-созидателя. Оба эти качества были органически присущи Сталину, и было бы антиисторично не замечать или игнорировать это. Оба эти качества находились в сложном диалектическом взаимодействии и по-разному проявлялись на различных этапах его политической судьбы. На мой взгляд, одинаково неверно видеть в нем только революционера-разрушителя государственности или же только государственника-державника, которому, как сейчас говорят, революционные цели были до лампочки. Оба подхода неправильны и упрощенны. На примере позиции Сталина в китайском вопросе это отчетливо видно.

К проблемам Китая Сталин был причастен еще при жизни Ленина, выполняя обязанности члена Политбюро и Генерального секретаря. Об этом свидетельствуют факты: в частности, именно по рекомендации Сталина политическим советником при лидере китайской национальной революции Сунь Ятсене был назначен М. Бородин [303] . В августе 1923 года Сунь Ятсен направил в СССР для изучения советского опыта и ведения переговоров по военно-политическим вопросам делегацию во главе с Чан Кайши, сыгравшим в дальнейшем большую, но весьма одиозную роль в судьбах Китая. В течение трех месяцев делегация знакомилась со структурой партийных органов, включая ЦК РКП(б), изучала работу советов, посещала воинские части, встречалась с руководящими деятелями СССР. По просьбе китайской делегации и с ее участием Президиум ИККИ обсудил политическую платформу реорганизуемого гоминьдана и 28 ноября 1923 г. принял резолюцию по вопросу о национально-освободительном движении в Китае и о партии гоминьдан, которая была вручена Чан Кайши. В этом документе Коминтерн предлагал гоминьдану последовательную революционную программу единого антиимпериалистического и антифеодального фронта, новую революционную трактовку «трех народных принципов» Сунь Ятсена. По всей вероятности, Сталин как Генеральный секретарь имел к визиту Чан Кайши прямое отношение и, возможно, лично встречался с ним. Однако в его биографической хронике этот вполне возможный факт не нашел отражения. Но в конце концов был ли Сталин лично знаком с Чан Кайши не имеет принципиального значения, хотя и представляет интерес сам по себе.

Сталин, считая себя знатоком национального вопроса, испытывал особый, можно сказать, даже повышенный интерес к китайской проблематике. Здесь ему представлялось обширное поле, чтобы на практике проявить свои познания в национальной проблематике и в особенности в вопросах развития национально-освободительного движения. Однако опираться на общетеоретические знания было недостаточно. Нужно было знать конкретную ситуацию в Китае, без чего любые теоретические и стратегические построения выглядели зыбкими и базировались как бы на песке. Сталину в начальный период явно не хватало конкретной и достоверной информации о положении в Китае, в гоминьдане и даже в самой компартии Китая. Об этом свидетельствует письмо заведующего Дальневосточным отделом ИККИ Г. Войтинского полномочному представителю СССР в Китае Л. Карахану в апреле 1925 года, в котором он, в частности, сообщал: «На днях во время продолжительного разговора со Сталиным выяснилось, что в его представлении коммунисты растворились в гоминьдане, не имеют самостоятельной организации и держатся гоминьданом «в черном теле». Тов. Сталин, выражая свое сожаление по поводу такого зависимого положения коммунистов, считал, по-видимому, что в Китае такое положение пока исторически неизбежно. Он очень удивился, когда мы ему объяснили, что компартия имеет свою организацию, более сплоченную, чем гоминьдан, что коммунисты пользуются правом критики внутри гоминьдана, и что работу самого гоминьдана в большой степени проделывают наши товарищи. В защиту своего представления о положении коммунистов в гоминьдане Сталин ссылался как на газетную, так и вообще на нашу информацию из Китая. Действительно можно полагать, что для тех, кто не бывал в Китае и не знаком с положением вещей там, сводки Бородина создали бы именно такое представление» [304] .

Ставить под сомнение приведенное выше свидетельство нет никаких оснований. Но и предъявлять к генсеку завышенные требования также не вполне правомерно. Он в своих суждениях опирался на поставляемую ему информацию, а эта информация, видимо, зачастую была однобокой и неполной. Но по мере развития событий, по мере того, как Сталин углублялся в китайскую проблематику, он все больше овладевал знанием конкретной ситуации, без чего, конечно, его общестратегические положения относительно китайской революции могли просто повиснуть в воздухе. Пополняя свои познания в китайской проблематике, генсек — и это вполне естественно — в центре своего внимания держал ключевые вопросы. В этом плане приоритетное значение для Сталина имело определение характера китайской революции и ее главных движущих сил, а также увязка этих вопросов с интересами Советского Союза и его внешней политики.

Существовало несколько подходов к оценке китайской революции: один из них рассматривал ее прежде всего и главным образом как социальную революцию, в которой в качестве пружины, приводящей в движение все процессы, выступала классовая борьба. Прежде всего, борьба пролетариата против буржуазии и крестьянства против остатков феодализма. Предполагалось, что на почве совпадения коренных интересов рабочих и крестьян возможен их союз, призванный стать движущей силой китайской революции. К национальной буржуазии и к компрадорской буржуазии имелись разные подходы. Но в целом буржуазия рассматривалась, если не как противник национальной революции, то как ее ненадежный попутчик.

Другой принципиальный подход исходил из того, что китайская революция по своей природе имеет прежде всего национально-освободительный характер, поскольку ее главные цели заключались в том, чтобы объединить разрываемую различными милитаристскими группировками на независимые удельные княжества страну. Это — первая цель. Вторая заключалась в том, чтобы ликвидировать путы полуколониальной зависимости Китая от империалистических держав и добиться не формальной, а подлинной независимости.

Разумеется, от того, как оценивать характер китайской революции, зависело многое: и выработка ее стратегии и тактики, и ставка на те или иные социальные силы и слои общества, определение движущих сил этой революции и многое другое. Причем надо подчеркнуть, что только лишь в чистой теории, в абстрактном виде, можно проводить абсолютно четкое различие в подходах, поскольку в реальной жизни все факторы внутреннего развития страны переплетались, часто нарушая все заранее выбранные шаблоны и принципы. Отсюда вытекали и сложность анализа, частая смена лозунгов революции, классовые перегруппировки, смена позиций отдельных социальных групп и т. д. Словом, на практике в подходах к китайской революции возникало множество самых сложных и внутренне противоречивых проблем.

Сталин, если его позицию характеризовать общими мазками, придерживался второго подхода. Его противники из оппозиции в лице Троцкого, Зиновьева и др. исходили из первого подхода. Таким образом, водораздел проходил прежде всего по вопросу об оценке характера китайской революции, что с неизбежностью влекло за собой и принципиальные различия не только в общих вопросах, но и по всей сумме конкретных проблем развития китайской революции. Одним из центральных вопросов являлся вопрос об отношениях между компартией Китая и гоминьданом.

Китайский вопрос стал одним из главных международных вопросов, вокруг которых развертывалась и внутрипартийная борьба в верхах большевистской партии. Причем надо заметить, что внутрипартийная борьба в ВКП(б) наложила свою печать и на ход и перипетии событий в Китае. Следует подчеркнуть, что Советский Союз был непосредственно вовлечен практически во все важные процессы, происходившие в Китае: там находилось большое число советских политических и военных советников (главным военным советником был, например, будущий маршал Советского Союза В. Блюхер), активно вмешивавшихся в события и пытавшихся направить их развитие в соответствие с указаниями, поступавшими из Москвы. Нередко указания из Москвы были противоречивыми, а то и слишком запоздалыми — стремительное развитие событий часто превращало «советы из Москвы» в анахронизмы.

Возвращаясь к позиции Сталина, нужно сказать, что он очень высоко оценивал значение и шансы развития революционной борьбы в Китае и предостерегал против недооценки революционного потенциала национально-освободительного движения китайского народа. Причем основной акцент генсек делал на национально-освободительном характере китайской революции, и это вполне соответствовало тогдашним историческим реалиям. Для Сталина было важно, чтобы на восточных рубежах нашей страны существовал независимый и дружественный нам Китай, а не марионетка ведущих западных держав, которую последние могли использовать как своеобразную карту в борьбе против Советской России. Тем более что империалистическая и агрессивно настроенная Япония не могла не тревожить самым серьезным образом советское руководство. Поэтому иметь на Востоке дружественную державу в лице объединенного, проводящего самостоятельную независимую политику Китая — было равнозначно серьезному укреплению общих международных позиций Советского Союза. Этот стратегический расчет Сталина был ориентирован не только на настоящее, но и на будущее. В данном подходе Сталина четко проявляется его способность мыслить широкими геополитическими категориями, а не какими-то временными, преходящими и даже конъюнктурными интересами. Попутно стоит обратить внимание на одно существенное обстоятельство: генсек, выступая в тоге рачительного хозяина, решительного противника расточительства государственных средств, не упускал из вида и, так сказать, материальную цену той или иной политической линии. Это видно из следующего его заявление, которое, кстати, вообще говоря, приложимо и к оценке внешнеполитической концепции Сталина в целом. Вот как он расценивал материальную (в смысле финансовых издержек) сторону внешней политики:

Надо подчеркнуть, что в тех условиях, когда у страны не хватало средств даже на удовлетворение самых насущных потребностей, а впереди стояла задача скорейшего подъема всего народного хозяйства, столь существенный критерий, как экономность внешней политики, стоял не в последнем ряду критериев, на основании которых можно было выносить суждение о ее эффективности и обоснованности.

Перспективный и основанный на реализме подход Сталина к китайской проблематике базировался на трезвом анализе фундаментальных особенностей китайской революции. Именно это давало возможность предугадать основное русло, в котором будет развиваться эта революция. Я позволю себе привести довольно обширную выдержку из высказываний Сталина. Сформулированная в свойственном ему лаконичном и несколько катехизисном виде, эта позиция сводилась к следующим трем положениям: