Чтение онлайн

Нет смысла ссылаться на оценки Сталина как деятеля государственного масштаба отдельных историков. Гораздо ценнее и весомее воспринимаются высказывания таких лидеров, как У. Черчилль, который непосредственно многократно встречался с советским вождем и вел с ним переговоры и беседы, часто очень острые, затрагивавшие коренные интересы обоих государств. Вот его оценка личности и роли Сталина, данная в речи в английском парламенте 9 сентября 1942 г., непосредственно после его возвращения из Москвы. Он, в частности, сказал:

«Для России большое счастье, что в час ее страданий во главе ее стоит этот великий твердый полководец. Сталин является крупной и сильной личностью, соответствующей тем бурным временам, в которых ему приходится жить… Он является человеком неистощимого мужества и силы воли, простым человеком, непосредственным и даже резким в разговоре, что я, как человек, выросший в Палате общин, не могу не оценить, в особенности когда я могу в известной мере сказать это и о себе. Прежде всего, Сталин является человеком с тем спасительным чувством юмора, который имеет исключительное значение для всех людей и для всех наций, и в особенности для великих людей и для великих вождей. Сталин произвел на меня также впечатление человека, обладающего глубокой хладнокровной мудростью с полным отсутствием иллюзий какого-либо рода… Я верю, что мне удалось дать ему почувствовать, что мы являемся хорошими и преданными товарищами в этой войне, но это докажут дела, а не слова.

Одно совершенно очевидно – это непоколебимая решимость России бороться с гитлеризмом до конца, до его окончательного разгрома. Сталин сказал мне, что русский народ в обычных условиях является по природе своей миролюбивым народом, но что дикие зверства, совершенные против этого народа, вызывали в нем такую ярость и возмущение, что его характер изменился» [630] .

Следует заметить, что английский премьер не был склонен к преувеличениям в оценках как своих соратников, так и соперников, хотя все же желание подчеркнуть особую важность союза с Россией и стремление сгладить имевшиеся противоречия между обеими странами, несомненно, здесь наличествуют. Однако не эти моменты определяли тональность и смысл высказываний У. Черчилля. Просто он отдавал должное вождю советских народов, зная по многочасовым, часто чрезвычайно напряженным, порой изнурительным и дотошным переговорам. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Черчилль и видел, и слышал советского лидера десятки раз, и имел все основания на практике сформировать свое мнение о нем.

Могут возразить, что Черчилль проявлял дипломатическую изворотливость и использовал лесть для того, чтобы таким образом как-то сгладить впечатление от волновавшего тогда Сталина вопроса о скорейшем открытии второго фронта. Допустим, что это так. Тогда приведем отзыв другого видного английского политического деятеля – будущего английского премьера, а во время войны министра иностранных дел Великобритании А. Идена, который в начале 60-х годов выпустил в свет свои мемуары. Наверняка в то время над ним не довлели никакие дипломатические или политические соображения, чтобы он давал весьма лестные оценки Сталину. А. Иден писал:

«Сталин изначально произвел на меня впечатление своим дарованием и мое мнение не изменилось. Его личность говорила сама за себя и ее оценка не требовала преувеличений. Ему были присущи хорошие естественные манеры, видимо, грузинского происхождения. Я знаю, что он был безжалостен, но уважаю его ум и даже отношусь к нему с симпатией, истоки которой так и не смог до конца себе объяснить. Вероятно, это было следствием прагматизма Сталина. Быстро забывалось, что ты разговариваешь с партийным деятелем… Я всегда встречал в нем собеседника интересного, мрачноватого и строгого, чему часто обязывали обсуждавшиеся вопросы. Я не знал человека, который бы так владел собой на совещаниях. Сталин был прекрасно осведомлен по всем его касающимся вопросам, предусмотрителен и оперативен… За всем этим, без сомнения, стояла сила» [631] .

Поскольку моя цель отнюдь не состоит в том, чтобы петь только дифирамбы Сталину, в том числе и в сфере его деятельности во внешней политике и в международных отношениях, целесообразно в сжатом виде охарактеризовать некоторые качественные особенности его внешнеполитической концепции в период войны. Во втором томе я уже касался темы формирования основ внешнеполитических взглядов Сталина в тот период, когда он только шел к власти. Здесь же я в суммарном виде лишь отмечу ее новые особенности.

Известно, что его концепция в области внешней политики, как, впрочем, и его взгляды в целом, никогда не были статичными: они претерпевали постоянные изменения в зависимости от реальной мировой обстановки, укрепления мировых позиций Советской России, в связи с постоянно изменявшейся картиной на европейском континенте и в мире в целом. Конечно, нельзя отрицать, что Сталину был присущ прагматизм, в том числе и в подходе к международным делам. Этот прагматизм скорее следует назвать реализмом, что больше отвечает природе сталинских воззрений. Именно реализм служил тем локомотивом, который двигал вперед процесс эволюции сталинской внешнеполитической концепции во время войны. Бесспорно, он сделал надлежащие выводы из неудач советской внешней политики в предвоенные годы. В первую очередь, его разочаровали провалы в попытках направить развитие на европейском континенте в русло создания системы коллективной безопасности. Видимо, он пришел к заключению, что при наличии глубочайших, порой непримиримых противоречий между основными европейскими державами, всерьез рассчитывать на создание системы коллективной безопасности – это хорошая иллюзия, но не больше того. Попытка выиграть время путем заключения пакта с Германией, конечно, помимо позитивных моментов, имела и бесспорные негативные последствия, которые также он не сбрасывал со счета. Словом, предвоенный период стал для Сталина своего рода проверкой правильности и обоснованности принципиальных основ его внешнеполитической концепции. Крупные исторические деятели так же, как и все смертные, проходят школу жизни. Особенно это относится к политикам в периоды бурных критических событий.

Сталинская внешнеполитическая концепция слагалась из двух органически взаимосвязанных компонентов: понимания государственных, лучше даже сказать, державных интересов страны, с одной стороны, и классового подхода – с другой. Соотношение этих двух фундаментальных основ с течением времени претерпевало фундаментальные изменения. Державные интересы все в большей мере становились доминирующими, а классовые интересы все больше превращались лишь в форму выражения государственных, державных интересов. Но, как известно, не форма определяет содержание, а содержание определяет форму, придавая ей порой в виде своеобразной маскировки приоритетное место. Отсюда, разумеется, не вытекает заключение, будто Сталин вообще перестал быть сторонником коммунизма и марксизма-ленинизма и относился к ним всего лишь как к инструментам реализации своих политических и иных целей. Нет, и еще раз нет! Верно другое: он, будучи причисленным к классикам этого учения, давал ему свою собственную интерпретацию, порой не имевшую ничего общего с первоисточниками, т.е. произведениями Маркса, Энгельса и Ленина. На мой взгляд, такой подход вождя заслуживает не осуждения, а поддержки. Ведь ему приходилось действовать не в пределах виртуальных марксистских догм, а в условиях суровых мировых реальностей.

Чтобы не быть бездоказательным, приведу такой характерный пример. Во время переговоров в Москве в 1944 году, в частности по вопросу о претензиях СССР к Финляндии, Черчилль сказал советскому вождю: «у меня в ушах все еще звучит знаменитый лозунг: „Никаких аннексий и контрибуций“. Может быть, маршалу Сталину не понравится, что я говорю это».

Сталин с широкой улыбкой ответил: «Я же сказал Вам, что становлюсь консерватором» [632] .

В ответе Сталина явно сквозил юмор, которым он стремился прикрыть серьезные вещи. Ведь с самого начала Великой Отечественной войны для советского лидера на первый план встали задачи создания единого фронта борьбы против Германии и ее союзников. А ведь еще всего несколько месяцев назад советская печать клеймила западные державы. Едва ли из памяти руководителей этих держав исчезли воспоминания о том, что, например, газета «Правда» в передовой статье от 2 февраля 1940 г. писала: «Пожар второй империалистической войны, зажженный англо-французскими империалистами, бушует за пределами нашей родины» [633] .

Сейчас все это уже стало прошлым. Ни о каком пожаре войны, развязанном якобы Англией и Францией, не могло быть и речи. Для Москвы встал вопрос о судьбе страны, все остальное отошло на второй план. Впрочем, приведенная формулировка, хотя и правильная в своей основе, она все же довольно упрощенна. Коренные, жизненно важные интересы как западных держав, так и Советского Союза отнюдь не исчезли и тем более не отошли на второй план. Судьбы стран требовали сплочения и единства в борьбе против агрессоров. Это было главным. Но почти все главные противоречия интересов, борьба за реализацию этих интересов отнюдь не отошли на задний план. Они постоянно давали о себе знать и в конечном счете предопределяли характер союзнических отношений, их постоянную борьбу по тем или иным вопросам, касавшимся этих интересов.

Война поставила не только перед Советским Союзом, но и перед всеми странами, выступившими против агрессоров, задачу сплочения своих сил для отпора захватчикам. Этот факт лишь подтвердил то место из речи Сталина от 3 июля 1941 г., что в этой войне мы не будем одиноки и будем иметь союзников в лице народов Европы и Америки и что наша борьба сольется с борьбой народов Европы и Америки за их независимость, за их демократические права. Данное заявление Сталина не было фразой. Оно нашло свое подтверждение в факте формирования широкой антигитлеровской коалиции. Возникновение антигитлеровской коалиции было обусловлено объективной необходимостью объединения усилий свободолюбивых государств и народов в справедливой борьбе с агрессорами, поработившими в первые годы войны многие государства Европы и Азии и угрожавшими свободе и прогрессивному развитию всего человечества. Основным ядром коалиции являлись три великие державы – СССР, США и Великобритания. Вклад отдельных её участников в разгром врага был весьма различным. Две другие великие державы – Франция и Китай – также участвовали своими вооружёнными силами в разгроме держав «оси» и их союзников. В тех или иных масштабах в военных действиях принимали участие соединения некоторых других стран – Польши, Чехословакии, особенно Югославии (к концу 1942 года численность Народно-освободительной армии – 150 тыс. чел.), а также Австралии, Бельгии, Бразилии, Индии, Канады, Новой Зеландии, Филиппин, Эфиопии и др. В составе фронтовых объединений Советской Армии воевали с врагом 1-я и 2-я армии Войска Польского, Чехословацкий армейский корпус, французский авиаполк «Нормандия – Неман», а также впоследствии 1-я и 4-я румынские армии, 1-я болгарская армия, венгерские части.